Осенний вечер оказался промозглым и сырым до костей. Ледяной дождь барабанил по стеклам в подъезде, а сорокапятилетний Андрей, остановившись перед давно знакомой металлической дверью, почему-то чувствовал себя почти победителем. Он одернул воротник дорогого, хотя уже немного измятого пальто, смахнул с рукава мокрые капли и привычно провел ладонью по волосам, зачесывая их назад.
Минул ровно год. Целых двенадцать месяцев с того дня, когда он вышел отсюда в другую сторону — с чемоданом в руке и сладким, пьянящим ощущением наконец-то обретенной свободы. Теперь тот же чемодан стоял рядом с ним на полу. Только вещей внутри было куда меньше, да и от прежней свободы не осталось почти ничего.
Впрочем, Андрей не привык падать духом. Он всегда считал, что природное обаяние, умение держаться и говорить нужные слова в нужный момент способны вытащить его из любой ямы. Еще по дороге он несколько раз мысленно прогнал предстоящий разговор, подобрал верный тон: чуть виноватый, теплый, будто искренний, с легкой усталой хрипотцой в голосе. Он был уверен: Екатерина, его жена, с которой они так и не оформили развод, все эти месяцы наверняка плакала и ждала. Она ведь мягкая, привязанная, домашняя. Его тихая пристань, куда всегда можно вернуться.
Андрей нажал на кнопку звонка с таким видом, будто имел полное право снова войти в эту квартиру. За дверью прозвучала знакомая мелодичная трель. Потом послышались шаги, тяжело щелкнул замок. Андрей заранее изобразил на лице свою лучшую улыбку — раскаявшуюся, немного усталую, но обаятельную — и уже приготовился переступить порог.
Дверь открылась.
Но вместо заплаканной супруги, которая, как он представлял, должна была броситься ему на шею, на пороге стоял Владимир Сергеевич — его отец.
Высокий, седой, с безупречно прямой спиной, Владимир Сергеевич смотрел на сына неподвижно и холодно. В этом взгляде не было ни радостного узнавания, ни растерянности, ни жалости. Лишь глухая, тяжелая пустота, от которой становилось не по себе.
— Пап? — Андрей на мгновение сбился, но тут же попытался взять привычный уверенный тон и шагнул вперед, намереваясь протиснуться в прихожую. — А ты здесь откуда? Ладно, потом. Пропусти, я домой пришел. Мне поговорить надо, серьезно.
Владимир Сергеевич не отступил ни на сантиметр. Он стоял в дверном проеме, как каменная стена, закрывая собой вход полностью.
— Адресом ошибся, должник, — произнес отец сухо, глухо, словно ударил камнем о камень. — Здесь у тебя больше нет дома. Уходи.
— Пап, ты что несешь? — Андрей нервно усмехнулся, хотя внутри уже шевельнулось неприятное, холодное предчувствие. — Какой еще должник? Я к жене пришел. Между прочим, мы официально не разведены. Позови Екатерину.
— Для тебя Екатерины здесь нет. И распоряжаться в этой квартире ты тоже не будешь. Развернулся и ушел, — Владимир Сергеевич начал медленно закрывать дверь, но Андрей успел выставить ногу.
— Да подожди ты! — в голосе его впервые прорезалась паника. — Выслушайте хотя бы! Вы хоть представляете, что мне пришлось пережить?
Чтобы понять, через что на самом деле прошел Андрей и почему родной отец смотрел на него так, будто перед ним пустое место, нужно вернуться на год назад.
Тогда, двенадцать месяцев назад, жизнь супругов, которым было по сорок четыре, напоминала корабль, уже набравший воды и медленно уходящий ко дну. Их общее дело — небольшая компания, занимавшаяся поставками строительных материалов, — стремительно рушилось. Договоры срывались один за другим, поставщики больше не верили обещаниям и требовали деньги вперед, а сверху давила огромная ипотека за ту самую просторную квартиру. И будто этого было мало, старшая дочь Полина как раз собиралась замуж, а родители заранее торжественно пообещали оплатить свадебный банкет.
Оба работали на пределе сил. Екатерина могла сутками сидеть над расчетами, сверять сметы, обзванивать партнеров, уговаривать кредиторов дать отсрочку и пытаться удержать бизнес от окончательного падения. Андрей же оказался слабее, чем любил думать о себе. Постоянное напряжение, страх неминуемого краха и ощущение, что все выходит из-под контроля, слишком больно ударили по его самолюбию. Ему хотелось не борьбы, а легкости. Не долгов и нервных разговоров, а восхищения. Не усталой жены рядом, а праздника, в котором он снова был бы главным героем.
И такой праздник он нашел на стороне.
Виктории было двадцать восемь. Яркая, ухоженная, уверенная в себе, она владела собственным салоном красоты и привыкла к красивым жестам, дорогим ужинам и мужчинам, умеющим производить впечатление. Андрей зацепил ее своей напористой энергией. Он легко становился центром любой компании, умел говорить так, что окружающие слушали его, затаив дыхание, и щедро разбрасывался историями, в которых сам неизменно выглядел сильным, талантливым и недооцененным.
Перед Викторией он рисовал свою жизнь совсем не такой, какой она была на самом деле. Рассказывал, будто почти в одиночку создал успешное дело, будто годами держал на плечах семью, партнеров, сотрудников и бесконечные обязательства. В его словах он выглядел человеком, который слишком долго тащил неподъемный груз и наконец встретил ту, рядом с кем снова смог почувствовать себя живым.