— Перестаньте прятать от меня нормальную еду, у меня давление! — Тамара Сергеевна даже головы не повернула, когда в прихожей два раза сухо щёлкнул дверной замок.
Она устроилась на старой кухонной табуретке с облезлой краской, подобрав под себя отёкшие в щиколотках ноги в шерстяных носках, и с аппетитным хрустом доедала бутерброд. На клеёнке, где обычно скромно ютились солонка да потрёпанная пачка салфеток, теперь творилось настоящее побоище, будто кто-то устроил набег на праздничный стол.
— Вы… что вы натворили? — Ирина опустила на пол в прихожей тяжёлую тканевую сумку со сменной обувью и контейнерами. Пальцы, уставшие за день от бесконечного перекладывания папок в районном архиве, заметно дрожали.
— А сама не видишь? — свекровь размазала ножом по ломтю слабосолёной форели, за которую Ирина вчера отдала почти половину квартальной премии. — Человек почти с сердцем мучается, по чужой квартире мечется, ищет хоть что-нибудь белковое, чтобы от слабости не рухнуть, а тут такое! Замок! На холодильнике! В доме родного сына! Андрей, ты только посмотри, какую ведьму себе привёл!
Андрей, вошедший вслед за женой, молча снял с плеч потёртую рабочую куртку с нашивкой автобазы. От него тянуло бензином, мокрым ноябрьским воздухом и дешёвым табаком. Он остановился на пороге кухни и переводил взгляд то на мать, то на холодильник: с дверцы жалобно болталась металлическая петля, вырванная вместе с саморезами. На подоконнике рядом лежала плоская отвёртка из его собственного ящика с инструментами.
— Мам, — хрипло выговорил Андрей, и его плечи, и без того согнутые после двенадцати часов под развозными фургонами, опустились ещё ниже. — Мы же тебя просили. Нормально просили. Это не на каждый день покупалось. Это на субботу, на юбилей отца Ирины. Мы три месяца понемногу откладывали, чтобы поставить на стол приличную нарезку, а не одну курицу из магазина.
— На юбилей! — пронзительно всплеснула голосом Тамара Сергеевна и театрально приложила жирные пальцы к левой стороне пёстрого халата. — Значит, свату — форель и сыр с плесенью, а родной матери, которая тебя, неблагодарного, в девяностые на пустой гречке да картофельных очистках вытянула, — кости из супового набора? У меня тонометр сто шестьдесят на сто показал! Что мне кардиолог велел? Полноценное питание! А вы меня овсянкой кормите, мучители!
Ирина ничего не ответила. Она подошла к столу, чувствуя, как в горле поднимается тяжёлый ком, будто туда запихнули камень.
На разделочной доске валялись смятые прозрачные упаковки из вакуума. Трёхсотграммовый кусок копчёного балыка оказался объеден до жёсткой кожи и брошен прямо на хлебные крошки. Круглую деревянную коробочку от мягкого сыра с белой корочкой кто-то выскрёб столовой ложкой до дна. Баночка икры, которую Ирина взяла по большой скидке через знакомую на оптовой базе и берегла для крошечных тарталеток, стояла на блюдце совершенно пустая; на донышке одиноко прилипли всего три оранжевые икринки.
Дело было не только в потраченных деньгах. Для них двоих — обычного архивариуса с зарплатой чуть выше минимальной и автомеханика третьего разряда — эти продукты означали праздник. Маленькую возможность не краснеть перед родственниками, показать, что они живут не хуже людей, что их скромная жизнь в панельной двухкомнатной квартире старого дома — это не постоянное выживание от получки до получки, а пусть небогатый, но достойный быт.
— Тамара Сергеевна, — произнесла Ирина очень тихо, изо всех сил удерживая голос от срыва. — В морозилке лежали два килограмма фарша. На плите стояла кастрюля свежего борща с фасолью и говяжьей косточкой, я его в пять утра сварила перед работой. В хлебнице был свежий хлеб. В холодильнике — молоко, творог, масло. Голодной вы здесь точно не сидели.
— Не суй мне под нос свой кислый творог! — огрызнулась свекровь, хотя её глаза на мгновение метнулись в сторону, будто она прикидывала, как бы выгоднее отступить. — У меня от него изжога начинается! А борщ твой пустой, никакого навара, одна вода со свёклой! Я человек пожилой, мне нормальные жиры нужны.