— Какие надо, чтобы сосуды не склеивались, — продолжила она уже с нажимом. — А вы на холодильник замок прицепили! Будто я не в доме у сына, а в камере какой-то! Перед людьми позор несусветный… Зашла бы, к примеру, Галина Петровна из сорок третьей квартиры за солью, увидела бы этот амбарный замочище — и что бы потом весь подъезд о нас языками молол?
— Галина Петровна к нам не заходит, мама, — Андрей подошёл ближе, снял с подоконника отвёртку и медленно прокрутил её между пальцами. Кончик был криво загнут, металл будто выворачивали изо всех сил: видно, петлю на дверце ковыряли долго, зло и с упрямством. — А замок появился только вчера вечером. После того как во вторник ты съела целый килограмм кедровых орехов, которые Ирина купила для настойки своей маме. А в прошлую пятницу одна умяла банку хорошей тушёнки и потом уверяла, что её мыши утащили. На третьем этаже. В бетонной многоэтажке.
— Ах вот как… Значит, родную мать уже в воровки записали? — голос Тамары Сергеевны вдруг стал тягучим, жалобным, с тем самым надрывом, который безотказно действовал на Андрея с детства. — Дожила, нечего сказать. Сын родной, кровиночка моя, из-за какого-то куска рыбы мать в могилу загоняет. Вот помру этой ночью, сердце не выдержит, тогда поймёте! Будете потом над гробом рыдать, да поздно будет!
Она с трудом поднялась из-за стола, нарочно громко шаркая тапками и хватаясь ладонью за стену, словно без опоры не могла сделать и шага. Потом медленно поплелась в маленькую комнату, которую ей выделили «на время обследования».
Дверь за ней хлопнула так, что на полке жалобно звякнули гранёные стаканы.
Ирина села на табуретку, где минуту назад восседала свекровь. Её била крупная дрожь, такая сильная, что она даже не пыталась её скрыть. На коленях лежали натруженные, шершавые ладони. Сначала она уставилась на коротко обрезанные ногти, потом на старое чернильное пятнышко у основания указательного пальца, а после перевела взгляд на изуродованный край пластика возле дверцы холодильника.
Холодильник был древний, украинский, ещё из тех, что покупали родители Андрея, но служил верно: стоял в углу и ровно урчал, как сытый кот. Теперь вокруг шурупов белая эмаль была содрана до тусклого серого металла, а резиновый уплотнитель перекосило, он примялся и отошёл от дверцы.
— Я больше так не вытяну, Андрей, — произнесла Ирина. Голос у неё был сухой, почти пустой. — Честно. У меня уже ничего внутри не осталось.
Андрей стоял у кухонного гарнитура из дешёвой стружечной плиты, оклеенного плёнкой под орех, и опирался о него спиной. Он закрыл лицо ладонями. Чёрная гаражная грязь, въевшаяся в кожу возле ногтей, резко выделялась на его побледневших пальцах.
— Ир… Ну куда я её сейчас отправлю? У неё же трубы меняют. Стояк разобран, грязь, сантехника вся наружу…
— Ей трубы поменяли ещё две недели назад, Андрей! — Ирина резко подняла голову, и в глазах у неё сверкнули злые, горячие слёзы. — Рабочие из ЖЭКа управились за три дня. Я лично звонила диспетчеру и всё уточняла! Она просто не собирается возвращаться. Потому что у себя дома ей придётся самой ставить кашу, самой идти в магазин, самой раскладывать пенсионные копейки. А здесь — санаторий. Можно есть чужие продукты без счёта, устраивать истерики, три раза в неделю вызывать скорую просто от скуки и ещё меня же называть нахлебницей!
— Она всё-таки немолодая…
— Ей шестьдесят четыре! — перебила его Ирина. — Она на пять лет младше моей мамы! Моей шестьдесят девять, и она до сих пор выходит на сутки через трое в детскую больницу, таскает в гардеробе чужие пальто, только бы нам с ипотекой помочь хотя бы восемьюстами гривен! А твоя мать в пятьдесят ушла на пенсию по выслуге и с тех пор лежит на диване, каждые сорок минут меряет давление и требует, чтобы вокруг неё все ходили на цыпочках!
Андрей не нашёлся, что ответить. Он и сам понимал: Ирина говорит правду. Вся эта осень, день за днём, превратилась для них в бесконечную полосу препятствий.
Они расписались три года назад. Пышной свадьбы не устраивали: во вторник сходили в районный ЗАГС, вечером посидели с родителями за простым домашним столом, а всё, что удалось сэкономить, отдали как первый взнос за эту двухкомнатную квартиру на городском краю. Кредитный платёж каждый месяц забирал Андрееву зарплату целиком. Жили они на Иринины двенадцать тысяч восемьсот гривен: платили коммуналку, выбирали самые недорогие сезонные овощи и считали каждую покупку заранее.