Из продуктов чаще всего брали крупы, картошку, самые простые макароны, а раз в месяц, если удавалось выкроить немного лишнего, выбирались в кино или заказывали недорогую пиццу. Ни Ирина, ни Андрей не считали такую жизнь несчастьем. Они оба понимали, ради чего затянули пояса, и привыкли не ныть, а работать — спокойно, упорно, день за днём.
Но примерно месяц назад их скромный, налаженный до мелочей порядок словно смело порывом чужого ветра. В квартире появилась Тамара Сергеевна.
Поначалу всё выглядело почти безобидно: у неё дома, как она объяснила, затеяли ремонт труб, и пожить у сына надо было всего несколько дней. Потом у Тамары Сергеевны вдруг начало «стрелять под лопаткой». Ещё через пару суток она сообщила, что участковая врач якобы заподозрила у неё диабет, а значит, одной ей оставаться никак нельзя — нужен присмотр, забота и особый режим.
На деле весь этот «режим» сводился к тому, что свекровь с утра включала телевизор на такую громкость, будто собиралась озвучить подъезд, смотрела криминальные передачи одну за другой, придиралась к тому, как Ирина моет полы, и с удивительной последовательностью разоряла кухонные полки. Обычная еда — суп, каша на воде, макароны с тушёнкой — объявлялась вредной, тяжёлой и «гробящей желудок». Зато всё, что Ирина откладывала к празднику или прятала на случай трудной недели, исчезало почти мгновенно и без всяких угрызений совести.
Последней каплей стал вчерашний вечер. Ирина пришла с работы усталая, с тяжёлой головой, и обнаружила, что Тамара Сергеевна успела угостить соседку половиной бутылки дорогого коньяка. Этот коньяк Андрею подарил благодарный клиент после ремонта сложного карбюратора, и они берегли его «на хороший случай». В тот же вечер Андрей, не сказав ни слова, прикрутил к дверце холодильника маленькую мебельную пластину под навесной замок. Это был уже не каприз и не смешная мера предосторожности. Это был отчаянный способ провести хоть какую-то черту в собственной квартире.
И эту черту Тамара Сергеевна сегодня безжалостно разворотила слесарной отвёрткой.
Из маленькой комнаты тут же донеслись громкие, тягучие стоны, полные театрального надрыва:
— Ой, плохо мне… Воздуха… Корвалолу… Сынок, звони в неотложку, мать умирает!
Андрей по привычке дёрнулся к коридору, но Ирина поднялась и встала перед ним, закрывая проход.
— Не ходи, — произнесла она негромко.
— Ира, ты же слышишь… Ей плохо.
— Ей не плохо, Андрей. Ей тяжело от обжорства. Она только что умяла почти полкило жирной рыбы и граммов двести пятьдесят сыра. Если у неё и крутит живот, то не от болезни, а от того, что она не знает меры.
— Ира, ну нельзя же так говорить…
— Можно. Сейчас можно всё. Либо ты идёшь к ней и прямо говоришь, что завтра утром она возвращается к себе домой, либо я собираю сумку и еду к маме. И твой отец на юбилей не придёт, и мы с тобой перестанем быть семьёй. Решай. Здесь и сейчас. На этой кухне, где она уже даже замок вывернула.
Андрей взглянул на жену и впервые за долгое время не увидел в её глазах привычного желания уступить, проглотить обиду, сгладить конфликт ради тишины в доме. Там не осталось ни тепла, ни терпеливой мягкости. Только выжженная, усталая пустота. И он вдруг совершенно ясно понял: если сейчас пойдёт к матери с пузырьком корвалола, обратно он вернётся уже не к жене, а в пустую квартиру, где будут лежать вырванный замок, грязная посуда и чужая наглость.
Он медленно опустил кривую отвёртку на стол.
— Оставайся здесь, — коротко сказал он.
Андрей вышел из кухни и резко открыл дверь в маленькую комнату. Стоны тут же стали громче, перешли почти в визг:
— Андрюшенька… Ноги не держат… В глазах темнеет… Разведи мне водички с содой…
— Вставай, мама, — сказал Андрей.
Голос у него был непривычный — глухой, низкий, твёрдый. Так он разговаривал только на работе с подвыпившими слесарями, которые пытались сорвать смену и вывести всех из себя.
— Что?.. — Тамара Сергеевна осеклась на середине стона.
— Я сказал: вставай. И одевайся.
— Ты вообще соображаешь, что говоришь? Я при смерти!
— Сейчас измерим давление. Прямо при мне. Если действительно сто шестьдесят — я сам вызываю скорую и еду с тобой в дежурную больницу. Если давление нормальное — собираем твои сумки.
В комнате стало так тихо, будто кто-то выключил звук. Только за окном по мокрому асфальту шуршали шины автобусов, проходивших по вечерней улице.
— Да как ты смеешь со мной таким тоном?! — наконец взвизгнула Тамара Сергеевна, и голос её мгновенно стал звонким, крепким, совсем не похожим на предсмертный шёпот. — Ты, неблагодарный сопляк! Я тебя на руках носила! Я всю молодость на тебя потратила! Да если бы не я, ты бы в своём профучилище пропал!
— Я его и так окончил, мама, — спокойно ответил Андрей. — И работаю слесарем. И деньги зарабатываю своим горбом. И эту квартиру мы с Ириной тянем тоже своим горбом. А ты пришла сюда и решила, что мы у тебя прислуга. Надевай манжету.