В ответ в комнате сухо хрустнула липучка на манжете тонометра. Потом послышалось ровное, чуть глухое жужжание насоса, воздух стал набираться внутрь, и следом прибор коротко пискнул тонким электронным сигналом.
Ирина на кухне замерла, будто боялась даже вдохнуть. Она стояла возле мойки и машинально водила губкой по разделочной доске, смывая с неё последние серебристые чешуйки от рыбы.
— Сто двадцать пять на восемьдесят пять, — донёсся из комнаты спокойный голос Андрея. — Пульс семьдесят два. Хоть в космонавты отправляй.
— Врёт твоя железяка! — взвилась свекровь. — Дешёвка какая-то! Китайская подделка! Она всегда меньше показывает! У меня в голове стучит, в висках молотит!
— Нормальный аппарат, мама. Японский. Покупали в государственной аптеке, с гарантией. Собирайся.
— Я никуда вечером не поеду! — закричала Тамара Сергеевна уже не больным, а вполне боевым голосом. — Чтобы я на ночь глядя на улицу вышла? Вы меня из дома выталкиваете? В темноту? На холод?!
— Сейчас только восемь, мама. На улице плюс четыре. До твоего дома три остановки на троллейбусе. Но на троллейбусе ты не поедешь: я уже позвонил ребятам, возьму дежурный фургон и отвезу тебя сам.
— Андрей, ты ещё локти кусать будешь! — зашипела она. — Эта твоя жена тебя оберёт до нитки, бросит и вышвырнет! А потом приползёшь к матери на коленях, прощения вымаливать станешь!
— Может, когда-нибудь и приползу, — устало сказал он. — Но сегодня ты возвращаешься к себе.
Почти сорок минут квартира жила в оглушительном грохоте. Хлопали ящики, скрипели дверцы, шуршали пакеты, звякали какие-то банки и коробки. Тамара Сергеевна собиралась так, будто её отправляли не домой, а в ссылку: с громкими проклятиями, с обещаниями «не забыть такого до гробовой доски» и «наложить на этот дом проклятье до седьмого колена». Она демонстративно сгребала всё подряд: свои прихватки, которые когда-то сама же принесла, старое полотенце для ног, начатую пачку успокоительного травяного сбора и даже наполовину использованный рулон туалетной бумаги.
Ирина из кухни не выходила. Она убирала молча и сосредоточенно, словно держалась за эти простые действия, чтобы не сорваться. Сначала выбросила разорванную упаковку из-под форели, потом крепко завязала мусорный пакет, затем долго протирала клеёнку влажной тряпкой с резким запахом хлорки.
Когда в прихожей тяжело хлопнула входная дверь — Андрей понёс вниз первые две сумки с материнскими вещами, — Ирина наконец опустилась на стул. Она закрыла лицо ладонями, и слёзы прорвались сами. Не злые, не истеричные — горькие, горячие, такие, что смывают не один сегодняшний скандал, а недели унижений, молчания и проглоченных обид.
Андрей вернулся примерно через полтора часа.
В квартиру он вошёл почти бесшумно. Долго возился в полутёмном коридоре со шнурками, потом аккуратно поставил ботинки на коврик и прошёл на кухню. В руках у него был тонкий полиэтиленовый пакет из круглосуточного супермаркета у метро.
Он ничего не сказал. Просто выложил на стол белый батон, пачку хорошего сливочного масла, банку шпрот и два глазированных сырка в блестящей обёртке.
— Вот, — произнёс он наконец, не поднимая глаз. — На рыбу и сыр сейчас на карте уже не хватило. До аванса три дня. Но в субботу выйду на подработку, возьму у Игоревича две смены подряд, коробку на грузовике переберу. К обеду деньги будут. Успеем твоему отцу нормальный стол сделать. Я всё куплю, Ирин. Всё до последней копейки верну.
Ирина посмотрела на мужа. Лицо у него было серое, измученное, под глазами темнели круги, пальцы едва заметно дрожали. Ему было стыдно — тяжело, мучительно, до боли стыдно. За мать. За сорванную петлю на дверце. За банку украденной икры. За то, что он так долго терпел, отворачивался и не решался поставить точку.
Она поднялась, подошла к нему и без слов обняла за плечи, уткнувшись лицом в грубую ткань рабочей рубашки, от которой пахло гаражом, металлом и холодным воздухом.
Андрей резко выдохнул, будто всё это время держал дыхание. Потом крепко обхватил её руками и замер, прижимая к себе.
— Она дверь за мной закрыла на замок, — глухо сказал он в кухонную темноту. — Велела ключи в почтовый ящик бросить. И сказала, чтобы я больше на пороге не появлялся.
— Ничего, переживёт, — тихо ответила Ирина. — Завтра давление себе померяет, борща сварит и переживёт.
— Прости меня.
— Поставь чайник, — Ирина чуть отстранилась и попыталась улыбнуться, разглаживая складку на его рукаве. — А я пока отвёртку уберу на место. И замок сниму. Он нам больше ни к чему.
Они сидели вдвоём на своей маленькой кухне в обычной панельной многоэтажке, освещённой тусклой лампой под потолком. Пили крепкий чай, ели шпроты на поджаренном хлебе с маслом и дешёвые глазированные сырки. В углу негромко и привычно гудел холодильник, прижимая к корпусу искалеченную дверцу. А за тёмным стеклом окна тянулся мелкий осенний дождь — долгий, монотонный, будто он смывал с улиц города дневную суету, пыль, усталость и всё то тяжёлое, что наконец осталось позади.