Дом, стоявший на самом краю Вербного хутора, к вечеру почти слился с темнотой. Лишь одно окно — кухонное — светилось тёплым, усталым огнём. Сначала жалобно скрипнула наружная калитка, затем отозвалась вторая, деревянная, у самого крыльца.
Даниил услышал шаги во дворе раньше, чем гости успели постучать. Он вышел на порог и остановился в дверях.
— Раз не заперто, значит, ты дома, — произнесла тётя Валерия, первой поднимаясь по ступенькам. За ней тяжело шагал дядя Виктор, а последним, немного отстав, шёл Роман.
— Проходите, если уж пришли, — ровно сказал Даниил и отступил в сторону, пропуская их в сени.
Внутри пахло высушенной мятой, старым деревом и печью, которая давно остыла. Утром Даниил её растапливал, но к вечеру тепло почти исчезло, оставив после себя только слабое воспоминание, смешанное с запахом трав. Эти пучки когда-то развешивала под потолком его мать.
Родственники уселись за кухонный стол так уверенно, словно всё уже было решено заранее, а им оставалось лишь объявить итог. Тётя Валерия положила ладони перед собой, будто пришла не в дом сестры, а на официальный разговор к нотариусу. Дядя Виктор молчал и рассматривал потолочные балки с таким видом, будто видел их впервые, хотя в детстве не раз бегал по этим комнатам. Роман опустился на табурет последним, развалился, поставил локти на стол и оглядел кухню хозяйским взглядом.
— Ну что, Даниил, — начала тётя Валерия мягким, осторожным голосом. Так говорят люди, которые заранее понимают: беседа будет неприятной, но пытаются прикрыть это вкрадчивым тоном. — Мы тут между собой подумали. Если по справедливости, дом и земля не могут считаться только твоими. Это ведь семейное. Твоя мать здесь родилась, я тоже здесь родилась. И наш отец тут жил, царствие ему небесное… в общем, вся жизнь его здесь прошла.
Даниил прислонился плечом к косяку и молча смотрел на неё.
— По бумагам всё оформлено на меня, — спокойно ответил он. — Мама переписала дом три года назад. Нотариус, подписи, печати — всё законно.
— Бумаги бумагами, — подал голос дядя Виктор, — но совесть тоже должна быть. Земля-то не только твоя, Даниил. Она родовая. Наши деды на ней работали.
— Деды работали, — медленно повторил Даниил. — А вот кто на мамины похороны не приехал, я тоже хорошо помню.
После этих слов в кухне стало особенно тихо. Только старые ходики, оставшиеся ещё от бабушки, ровно тикали на стене, да где-то за окном ветер скрипнул веткой.
Тётя Валерия недовольно сжала губы.
— Мы ведь тогда не со зла не приехали. У Виктора давление подскочило, у меня самой забот хватало. Ты же взрослый человек, понимаешь, как бывает.
— Понимаю, — сказал Даниил. — Три месяца мама болела. Все эти три месяца я один возил её на процедуры, готовил, убирал, стирал, ночами сидел рядом. И за всё это время никто из вас даже не позвонил спросить, как она себя чувствует.
Роман фыркнул, откинулся назад и скрестил руки на груди.
— Только не начинай, — бросил он. — Тебе-то теперь что? Ты один остался, всё тебе досталось. А нам как быть? У меня семья, ипотека. Тут двадцать соток земли, дом ещё крепкий. Если продать, можно нормальные деньги получить.
Даниил посмотрел на него пристально, будто только сейчас разглядел по-настоящему.
— Вот оно что. Значит, вы пришли не за справедливостью. Вы пришли за деньгами.
— А если и за деньгами, что такого? — вспыхнул Роман. — Земли много. Одному тебе она всё равно ни к чему.
— Это мне мать оставила, — тихо произнёс Даниил. — Она доверила всё мне. Я два года приводил этот участок в порядок, пока вы спокойно жили в городе и делали вид, будто нас вообще нет.
Тётя Валерия всплеснула руками.
— Ну вот, опять ты за своё. Мы же не чужие, Даниил. Мы родня.
— Родня, — повторил он без улыбки. — Родня приезжает, когда человеку плохо. А не появляется только тогда, когда есть что делить.
За окнами стремительно темнело, как часто бывает в конце сентября. Лампа под потолком отбрасывала на стол жёлтый круг света, а всё за его пределами тонуло в густом полумраке. Даниил смотрел на лица этих людей и вдруг вспомнил, каким было это же кухонное окно два года назад. Тогда мать ещё сидела рядом с печкой, закутавшись в старую вязаную кофту, и старалась улыбаться, хотя сил у неё уже почти не оставалось.
В самом начале, когда врачи только произнесли страшный диагноз, Даниил первым делом позвонил тёте Валерии. Голос у него дрожал, он ещё не привык говорить о болезни вслух и словно боялся, что произнесённые слова окончательно сделают беду реальностью.
Тогда тётя Валерия пообещала приехать обязательно, как только сможет. За все три месяца она так и не смогла ни разу.
Дядя Виктор тоже тогда уверял, что поможет деньгами на лекарства. Один раз он действительно что-то прислал, а потом перестал брать трубку. Позже оправдывался плохой связью в селе, хотя связь там была ничуть не хуже, чем в городе.
А Роман появлялся всего однажды — примерно за неделю до того, как матери стало совсем тяжело. Он приехал, посидел около получаса, выпил чай, заглянул в сарай, где лежали старые отцовские инструменты, и между делом спросил, не собирается ли Даниил продать что-нибудь из железа. Мол, металлолом сейчас неплохо принимают.
Даниил тогда ничего не ответил. У него просто не было сил на ссоры. Все силы уходили на другое.
— Ты чего замер? — голос Романа вернул его в настоящее. — Стоишь и молчишь, будто мы не с тобой разговариваем.
— Вспоминаю, — сказал Даниил. — Как вы приезжали. И как помогали.
— Да сколько можно этим попрекать? — не выдержала тётя Валерия. — Что было, то прошло. Сейчас мы говорим о конкретном деле. У нас есть моральное право на часть наследства. Ты всё забрал себе, а нас будто вычеркнул.
— Забрал, — Даниил коротко, безрадостно усмехнулся. — Я эту землю из запустения вытаскивал. Два года закрывал мамины долги. Кредиты, которые она взяла на лечение, я выплачивал один. От вас не было ни одной гривны.
— А кто сказал, что мы обязаны были платить? — хмуро заметил дядя Виктор. — У каждого своя жизнь, свои проблемы.
— Вот именно, — кивнул Даниил. — У каждого была своя жизнь. А теперь почему-то моя стала общим делом.
Роман резко поднялся с табурета, прошёлся по кухне и остановился возле окна.
— Слушай, можно решить всё нормально. Отдай нам часть деньгами, компенсируй — и никто никуда не пойдёт. А если упрёшься, доведём до суда. Только тогда уже мирно не разойдёмся.
— Подавайте, — просто ответил Даниил. — Документы у меня в порядке. И свидетели найдутся. Соседи прекрасно помнят, кто приезжал, а кто исчез.
Тётя Валерия тяжело вздохнула, словно из последних сил терпела его упрямство.
— Даниил, ну пойми ты, мы ведь не хотим ссориться. Мы одной крови. Твоя мать такую вражду в семье не одобрила бы.
От этих слов внутри у Даниила что-то болезненно дёрнулось, но он не позволил этому чувству отразиться на лице.
— Не говорите за маму, — твёрдо произнёс он. — Вы не знаете, что бы она одобрила. В последние месяцы вы её даже не видели.
Снова наступила тишина. Дядя Виктор закашлялся и стал искать в кармане платок. Тётя Валерия отвела глаза, Роман раздражённо постучал пальцами по подоконнику.
Даниил отошёл к печи и поправил заслонку, хотя в этом не было никакой необходимости. Ему просто нужно было занять руки, чтобы не сжать кулаки.
Он помнил последние недели матери слишком ясно. Помнил, как она почти перестала вставать. Как он носил её на руках в ванную, менял постель, кормил с ложки, потому что пальцы у неё уже не слушались. Ночами он сидел рядом, держал её ладонь в своей и прислушивался к каждому вдоху, боясь пропустить тот страшный миг, когда дыхание изменится.
В те ночи никто из родни не звонил. Никто не спрашивал, справляется ли он один, нужна ли помощь, есть ли у него силы держаться.
И только потом, когда самое тяжёлое осталось позади, эти люди вдруг снова появились на пороге.