Сначала они изображали участие с таким усердием, будто всё это время были рядом. Ходили по двору, хлопотали, советовали, как лучше устроить прощание, говорили правильные слова, вздыхали у гроба. Со стороны могло показаться, что это самая дружная семья на свете.
А примерно через месяц после похорон разговоры вдруг изменились. Забота куда-то исчезла, зато появились осторожные вопросы о бумагах на дом.
— Ты ведь сам понимаешь, — произнесла тогда тётя Валерия, остановившись у калитки и поправляя на плече сумку, — дом не может касаться только тебя одного. Мы всё-таки родственники.
Тогда Даниил ещё не уловил, к чему она подводит. Слишком свежей была боль, слишком пустым казался дом без матери. Но позже всё стало ясно. Особенно после того, как дядя Виктор будто невзначай поинтересовался кадастровой стоимостью земли.
— Ты чего замолчал? — голос Романа вернул его обратно в кухню, выдернул из тяжёлых воспоминаний.
Даниил медленно перевёл на него взгляд.
— Вспомнил, как вы объявились через месяц после похорон, — сказал он спокойно. — И как сразу начали спрашивать про документы.
— Ты на что намекаешь? — резко вскинулся Роман. — Обвинить нас решил?
— Я ничего не придумываю, — ответил Даниил. — Просто называю вещи своими именами.
Тётя Валерия поднялась из-за стола. Прошла по кухне, словно ей стало тесно сидеть на месте, задержалась возле старого буфета. На полке стояли фотографии в потемневших рамках. Она взяла одну из них, поднесла ближе к лицу.
— Это же твоя мама, — выдохнула она с показным волнением. — Ей тут, наверное, лет тридцать. Я это платье помню.
— Поставьте фотографию обратно, — произнёс Даниил, и в его голосе появилась сталь.
Тётя Валерия заметно дёрнулась от такого тона, но рамку всё же вернула на место.
— Да что ты так? — обиженно протянула она. — Я ведь ничего дурного не сделала. Просто вспомнила прошлое.
— Один раз вы уже «вспоминали», — сказал Даниил. — Когда после похорон исчезли мамины украшения. Серебряные серьги, те самые, что ей бабушка оставила. Я искал их почти две недели. А потом увидел фотографию, тётя Валерия. На ней эти серьги были на вас.
Лицо Валерии сначала стало бледным, потом покрылось пятнами.
— Она… она сама мне их когда-то отдала, — пробормотала она, путаясь в словах. — Давно ещё.
— Мама никогда их не снимала, — ровно сказал Даниил. — Даже когда лежала в больнице, просила надеть их обратно. Я сам снял эти серьги, когда её готовили к похоронам, и положил в шкатулку на комоде. А через два дня после вашего визита шкатулка оказалась пустой.
Дядя Виктор снова закашлялся и отвернулся к окну, будто там вдруг появилось что-то крайне важное.
— Мы сюда не за тем пришли, чтобы старое ворошить, — глухо сказал он. — У нас конкретный разговор.
— Конкретный? — Даниил коротко усмехнулся. — Хорошо. Тогда конкретно. Дом принадлежит мне. Земля тоже. Все документы оформлены законно, юрист всё проверил. Суд вам ничем не поможет, потому что мать переписала имущество на меня, находясь в ясном уме. И это подтверждено медицинскими справками.
— Значит, ты всё заранее провернул, — сквозь зубы процедил Роман.
— Нет, — ответил Даниил. — Я просто сохранил то, что мама мне доверила.
За окном уже совсем стемнело. В стекле отражалась кухня: жёлтый круг света от лампы, стол, старые шкафчики, четыре человеческие фигуры. Только Даниил стоял, остальные сидели. Где-то со стороны сарая глухо стукнуло дерево — то ли ветер задел балку, то ли кот пробрался на сеновал.
— Мы всего лишь хотим свою часть, — снова заговорила тётя Валерия, и в её голосе появились слёзы. Настоящие они были или разыгранные, Даниил уже не пытался понять. — Мы же одна семья. Разве справедливо, чтобы всё досталось тебе одному, а другим ничего?
— Когда было тяжело, вас рядом не было, — сказал Даниил. — А теперь, когда самое страшное позади, вы пришли за долей. Так не делается.
— Не делается? — переспросил Роман, и в его голосе прозвучала уже неприкрытая угроза. — А если мы не будем по-хорошему договариваться? Если иначе решим?
Он поднялся и шагнул к Даниилу почти вплотную.
— Ты, видимо, решил, что если от работы руки накачал, то теперь самый сильный? — проговорил он, дыша прямо в лицо. От него пахло чем-то кислым, недавно съеденным. — Нас трое, а ты один. Подумай, стоит ли упрямиться.
Даниил не сделал ни шага назад. Он стоял прямо и смотрел двоюродному брату в глаза.
— Ты сейчас угрожаешь мне в моём же доме, — тихо сказал он.
— Я тебя по-человечески предупреждаю, — ответил Роман.
Тётя Валерия вскочила, вцепилась сыну в рукав.
— Роман, не надо. Только не при мне…
— Мама, помолчи, — оборвал он её, даже не повернув головы.
На несколько секунд в кухне повисла плотная, тяжёлая тишина. Даниил вдруг почувствовал странное спокойствие. Оно разливалось внутри ровно и холодно, будто он давно ждал именно этой минуты и наконец дождался.
— Уходите, — произнёс он без повышения голоса. — Разговор закончен.
— Он закончится тогда, когда мы скажем! — рявкнул Роман и толкнул его в плечо.
Толчок был не столько сильным, сколько показным, проверочным. Но Даниил всё равно отступил на полшага и спиной задел косяк.
В следующую секунду Роман замахнулся, целясь кулаком ему в лицо.
Даниил среагировал раньше, чем успел осознать происходящее. Годы тяжёлой работы — поле, лопата, молот, мешки с зерном, которые приходилось таскать на себе, — сделали тело быстрым и точным. Он перехватил руку Романа за запястье, резко увёл её в сторону и одновременно шагнул боком.
Роман потерял равновесие от собственного размаха. Его повело вперёд, нога зацепилась за табурет, и он с грохотом рухнул на кухонный пол, по пути задев крынку с молоком, стоявшую у печки.
Крынка опрокинулась. Белая лужа расползлась по крашеным доскам, заблестела в жёлтом свете лампы.
— Ах ты… — вскрикнула тётя Валерия и кинулась к сыну.
Роман лежал на боку, тяжело дышал и, кажется, больше был ошеломлён, чем ушиблен.
— Ты первый полез, — сказал Даниил без злорадства. В его голосе была только усталость. — Я тебя не бил. Ты сам не удержался на ногах.
Дядя Виктор резко поднялся с табурета. Пальцы его сжались в кулаки, будто он ещё решал, вмешиваться или нет.
— Не советую, — произнёс Даниил, даже не посмотрев в его сторону. Его взгляд по-прежнему был прикован к Роману, который уже поднимался с пола и потирал ушибленное плечо.
Виктор медленно разжал руки.
— Ты же понимаешь, — заговорил Роман, встав на ноги. Голос у него дрожал от злости, — теперь мы точно подадим в суд. И докажем, что ты на меня напал.
— Докажете? — Даниил достал из кармана рубашки телефон. — Ты серьёзно сейчас хочешь говорить о доказательствах?
Он развернул экран к родственникам. На дисплее было открыто приложение для просмотра камер. И только теперь они заметили: в углу кухни, на полке среди банок с крупами и старой посуды, темнел маленький объектив, почти незаметный на фоне хозяйственной утвари.
— Камера стоит здесь с прошлой недели, — сказал Даниил. — Я предполагал, что вы придёте. И, как оказалось, не ошибся.
Тётя Валерия охнула и прижала ладонь к груди.
— Ты нас записывал? — прошептала она.
— Записано всё, — подтвердил Даниил. — Как вы явились делить дом, к которому не приложили рук. Как Роман угрожал мне и первым полез в драку. Как вы пытались обвинить меня в том, чего я не делал. Там есть и картинка, и звук.
Роман побледнел, потом лицо его снова налилось краснотой. Он было шагнул к полке, где стояла камера, но остановился, встретившись со спокойным, неподвижным взглядом Даниила.
— Удали, — прошипел он. — Немедленно сотри эту запись.
— Не сотру, — ответил Даниил. — Пусть останется. На всякий случай. Если вы правда решите идти в суд, судья тоже посмотрит, кто здесь на кого нападал.
Тётя Валерия заголосила, хватаясь то за голову, то за сумку, которую забыла на стуле.
— Как ты мог? Родную тётку на камеру писать! Ни совести у тебя нет, ни стыда, ни креста на тебе нет…