— Крест у меня есть, — негромко произнёс Даниил. — Мамин. Она сама надела его мне перед тем, как её не стало. А вот с совестью, похоже, не у всех так же просто.
Виктор ничего не сказал. Он тяжело повернулся и пошёл к двери, как-то сразу осев в плечах, словно за эти несколько минут прибавил себе добрый десяток лет. Уже возле порога он всё же остановился и оглянулся.
— Мы этого так не оставим, — бросил он, но прежней твёрдости в его голосе уже не слышалось.
— Оставите, — спокойно ответил Даниил. — Потому что вам придётся это сделать. Другого выхода у вас нет.
Валерия схватила сумку, прижала её к боку и двинулась вслед за мужем. Однако у самой двери задержалась, будто какая-то последняя мысль не давала ей уйти молча.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас творишь? — выдохнула она. В глазах у неё блестели слёзы, и Даниил видел: на этот раз они были настоящими. — Ты же собственными руками семью ломаешь.
— Семью разрушили вы, — произнёс он без крика и злобы. — Ещё три месяца назад. Когда мама уходила, а рядом с ней был только я. Когда я держал её за руку, а от вас не было ни помощи, ни слова, ни шага навстречу. Родство — это не просто общая кровь. Семья — это те, кто остаётся рядом, когда человеку больно и страшно.
Валерия не нашлась, что сказать. Только судорожно всхлипнула, отвернулась и вышла в сени.
Последним задержался Роман. Он всё ещё растирал плечо, смотрел на Даниила исподлобья, и в этом взгляде злость мешалась с растерянностью. Будто он до самого конца не мог поверить, что двоюродный брат не уступит, не стерпит, не опустит глаза, как они привыкли от него ждать.
— Ещё пожалеешь, — процедил Роман, но и у него голос уже звучал глухо, без былой наглости.
— Возможно, — ровно сказал Даниил. — Только сейчас я жалею лишь о том, что вообще открыл вам сегодня дверь.
Роман резко развернулся и вышел. Дверь за ним хлопнула так, что старые оконные рамы дрогнули, а стекло коротко звякнуло в тишине.
Даниил остался на кухне один.
На полу растекалось молоко, уже подсыхая по краям мутным неровным пятном. Крынка валялась боком возле печи. Она не разбилась, только край у горлышка был сколот, и от этого предмет казался жалким, как будто тоже пережил эту ссору вместе с ним.
Даниил подошёл к окну и чуть отодвинул занавеску. Во дворе, в слабом свете, падавшем из окон, виднелись три тёмные фигуры. Они торопливо шли к калитке. Валерия что-то говорила на ходу, взмахивая руками. Виктор молчал, не оборачиваясь. Роман плёлся позади, всё так же держась за плечо.
Калитка стукнула. Через несколько секунд послышался заведённый мотор. Фары скользнули по забору бледной полосой, зацепили край яблони и исчезли за поворотом просёлочной дороги.
Даниил ещё долго не отходил от окна. Он слушал, как удаляется машина, как звук двигателя становится всё тише, тоньше, пока окончательно не растворяется в ночи. И тогда наружу выступили другие звуки: ветер шевелил ветви старых яблонь, где-то далеко лениво лаяла соседская собака, у стены поскрипывала ставня, которую он уже не первый месяц собирался починить, да всё откладывал.
Он думал, что сейчас внутри снова поднимется знакомая тяжесть — обида, усталость, горечь, с которыми он жил последние месяцы почти не расставаясь. Но вместо этого пришло совсем другое чувство. Непривычное, тихое, похожее на глубокий выдох после того, как долго-долго сдерживал дыхание.
Даниил вернулся к столу, взял тряпку, присел на корточки и принялся вытирать молоко. Старые половицы были покрашены ещё при отце. Кое-где краска стёрлась до древесины, и эти тёмные проплешины казались следами времени, которое год за годом впитывалось в дом вместе с запахами, голосами, тревогами и редкими радостями.
Пока он водил тряпкой по полу, вдруг вспомнилось детство. Он тогда, мальчишкой, точно так же опрокинул крынку, спеша выбежать на улицу к друзьям. Мать пришла, увидела лужу, вздохнула, но ругаться не стала. Только сказала, что руки у него слишком быстрые, а голова пока не успевает за ними, но ничего — вырастет, научится не торопиться.
Он действительно вырос.
И, кажется, научился.
Когда пол был чистым, Даниил поднялся, поставил повреждённую крынку в раковину и включил воду. Грязной посуды почти не было — всего две чашки да ложка, — но он всё равно начал мыть. Ему нужно было занять руки чем-то простым, понятным, обычным. После разговора, в котором каждое слово будто вытягивало из него силы, такая мелкая работа возвращала к реальности лучше любых мыслей.
За окном окончательно сгустилась темнота. В стекле теперь отражалась не улица, а кухня: жёлтый круг лампы, край стола, полка с банками и человек у раковины, стоящий неподвижно дольше, чем требовалось для мытья двух чашек.
Даниил вытер ладони полотенцем, прошёл в сени и снял с гвоздя старую отцовскую телогрейку. Она висела там столько лет, сколько он себя помнил, пропахшая деревом, дымом и чем-то надёжным, давно ушедшим, но не исчезнувшим окончательно. Набросив её на плечи, он вышел во двор.
Ночь стояла ясная и прохладная. В воздухе чувствовалась осень: подвяленная трава, влажная земля после недавнего дождя, лёгкий дымок от соседской печи. Над крышей сарая висела почти полная луна, и её серебристый свет мягко ложился на двор, на мокроватую землю, на низкий забор и на чёрные ветви яблонь.
Сначала Даниил подошёл к калитке и проверил щеколду, хотя прекрасно знал, что она закрыта. Потом медленно обошёл двор вдоль забора. Эта привычка осталась у него с тех времён, когда хозяйство только поднималось с нуля, а он по ночам прислушивался к каждому шороху, опасаясь, что кто-нибудь залезет и утащит последнее.
Теперь всё было иначе. Хозяйство окрепло. В хлеву стояли три коровы, в курятнике копошились полтора десятка кур, огород был подготовлен к зиме, а в амбаре лежало зерно. Сам амбар Даниил прошлым летом перебрал почти полностью: выкинул трухлявые балки, поставил новые, которые привёз с пилорамы за два района, и после этого строение уже не скрипело угрожающе при каждом ветре.
Он дошёл до сарая и толкнул тяжёлую деревянную дверь. Та поддалась с протяжным скрипом — знакомым, привычным звуком, который за последние два года стал для него почти родным.
Внутри пахло сеном, пылью, старым деревом и машинным маслом. Даниил щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась тусклая лампочка и слегка качнулась от сквозняка, бросая по стенам дрожащие тени.
На верстаке остались инструменты, которыми он пользовался утром: молоток, стамеска, рубанок и недоделанная рама для нового курятника. Даниил подошёл ближе, взял молоток, подержал в ладони, будто проверяя его вес.
Работа с деревом всегда успокаивала его. Когда мать болела, он часто приходил сюда поздними вечерами, уже после того как помогал ей лечь, поправлял одеяло, ставил рядом воду и ждал, пока её дыхание станет ровнее. Потом выходил в сарай и работал руками — не потому, что было срочно, а потому, что иначе можно было сойти с ума от собственной беспомощности. Болезнь не слушалась ни просьб, ни усилий, ни любви, а дерево слушалось. Его можно было подогнать, выровнять, отшлифовать, заставить держаться крепко.
Сейчас руки снова тянулись к делу, но причина была другой. Не отчаяние гнало его к верстаку, а желание вернуться к чему-то честному и простому после разговора, вымотавшего душу сильнее любой тяжёлой работы.
Он взял стамеску и начал подгонять паз под очередную перекладину. Древесина шла легко. Тонкая стружка сворачивалась светлыми завитками, падала на верстак, пахла свежо, смолисто, почти празднично.
Так прошёл примерно час. Даниил и не заметил, как время сдвинулось. Мысли, ещё недавно острые и беспокойные, постепенно улеглись. Теснота в груди отступила, оставив после себя только усталость — тяжёлую, но спокойную, такую, какая бывает у человека, который за день сделал всё, что должен был сделать.
Вдруг за спиной тихо скрипнула дверь сарая.
Даниил поднял голову, не выпуская стамеску из пальцев.
На пороге стояла соседка, тётя Тамара. Её дом находился через два участка. Она зябко куталась в старый пуховый платок, а в руках держала небольшой узелок.
— Всё не спишь? — сказала она, переступая порог. — Увидела свет у тебя в сарае, вот и решила заглянуть. Пирожков принесла. С картошкой. Ещё тёплые.
— Спасибо, тёть Тамар, — ответил Даниил и отложил инструмент в сторону.
Тамара поставила узелок на край верстака, поправила платок и огляделась, будто между делом.
— Слышала, машина у тебя во дворе стояла, — произнесла она без праздного любопытства, скорее осторожно подбирая слова. — Родственники приезжали?
— Приезжали, — коротко сказал Даниил.
— Ну и как? — Тамара посмотрела на него внимательнее. — Уехали с тем, с чем явились?
Даниил поднял глаза на её лицо — доброе, морщинистое, освещённое тусклой лампочкой под потолком. И впервые за весь этот вечер уголки его губ едва заметно дрогнули, почти складываясь в улыбку. Он немного помолчал, будто сам примерял к случившемуся самые простые слова, и наконец тихо ответил ей.