Разница стала очевидной — настолько, что от неё уже невозможно было отмахнуться. Записи говорили сами за себя, хотя Виктория прежде упорно избегала складывать эти мелочи в общую картину.
В пятницу ближе к вечеру Надежде Павловне резко стало хуже: поднялась температура, дыхание сделалось частым и тяжёлым. Виктория без промедления набрала скорую, поехала вместе с матерью в больницу и осталась ждать заключения врача. После осмотра тот сказал, что есть подозрение на повторное воспаление, и назначил три дня стационара с капельницами.
Сёстрам она написала почти сразу, без лишних подробностей, чтобы не было места домыслам: «Маму забрали на скорой. Сейчас она под капельницей, состояние стабильное, но нужно дежурить возле палаты по очереди. Сегодня ночь и завтрашнее утро беру на себя, дальше подключайтесь по графику».
Людмила отозвалась почти мгновенно: «Господи, я выезжаю!» И действительно приехала примерно через час — привезла бутылки воды, тёплую кофту и носки для матери.
Татьяна написала только на следующее утро: «Не могла ответить, у Руслана вчера был тяжёлый день. Что с мамой?»
Виктория коротко пересказала ей всё, что сказала врач. Но внутри всё равно неприятно кольнуло. Даже не из-за позднего ответа — у всех бывают обстоятельства. Её задело другое: вопрос о состоянии матери прозвучал уже после объяснения, почему Татьяне было неудобно включиться сразу.
В больничном коридоре, возле палаты, Людмила вдруг заплакала. Без громких рыданий, почти бесшумно: просто сидела на жёстком пластиковом стуле, сжимала в пальцах пустой стаканчик из-под кофе, а по щекам катились слёзы.
— Я ужасно боюсь, что мы её потеряем, — сказала она глухо. — И злюсь на себя. Я ведь постоянно перекладываю всё на тебя, а появляюсь только тогда, когда уже совсем страшно. Получается, я хорошая дочь лишь во время кризиса, а в обычные дни просто ищу, как устроиться удобнее.
Виктория опустилась рядом.
— Мне не нужно, чтобы вы были безупречными. Я хочу только одного: чтобы мы делили заботу честно. А не так, что большая часть автоматически достаётся мне, потому что у меня нет ребёнка на руках.
— Понимаю, — Людмила выдохнула и отвела взгляд. — Просто мне было удобно думать, будто тебе проще. Так легче оправдываться перед самой собой.
Это признание неожиданно сняло часть напряжения. Виктория вдруг увидела перед собой не хитрую сестру, которая всё заранее просчитала, а растерянного, напуганного человека, прячущего чувство вины за рассуждениями о занятости и обстоятельствах.
— Когда эта неделя закончится, давай сядем втроём и составим нормальный график, — предложила Виктория. — Без фраз вроде «ты же свободнее».
— Давай, — кивнула Людмила и неловко вытерла мокрые глаза рукавом.
Ночью Виктория осталась у палаты одна. Людмила уехала к сыну, а Татьяна так и не появилась, объяснив, что ей не с кем оставить дочь. И именно в эту ночь Виктория впервые позволила себе усомниться: а вдруг она и правда слишком резко всё воспринимает?
Может быть, у сестёр объективно больше нагрузки. Маленькие дети, мужья, кредиты за жильё, вечная беготня. Может, разговоры о справедливости — всего лишь удобная форма для раздражения, которое копилось не одну неделю, а годами. Ещё с тех времён, когда родственники начинали с привычного «а ты когда уже родишь?», а потом, не получив ответа, сами придумывали ей роль: свободная, ничем не связанная, всегда готовая подхватить чужие проблемы.
Она достала телефон, открыла заметки и стала честно писать два столбца. В одном — что говорят сёстры. В другом — что чувствует она. Список вышел неровным, местами злым, местами почти стыдным. Но в конце всё свелось к одному: дело было не только в часах и сменах. Больнее всего оказалось то, что её временем распоряжались без неё, словно оно заранее принадлежало семье больше, чем ей самой.
Под утро в палату заглянула медсестра, проверила капельницу и негромко сказала, что состояние постепенно стабилизируется. Виктория посмотрела на спящую Надежду Павловну — на тонкие руки, заметно исхудавшие за дни болезни, на морщинки у закрытых глаз — и поняла: вопрос не сводится к подсчёту, кто сколько сделал. Она слишком долго молчала о своих границах, позволяя другим решать за неё, где они проходят.
К рассвету решение уже оформилось. Не резкое, не демонстративное, без желания кому-то что-то доказать. Просто ясное и конкретное: с понедельника будет письменный график дежурств на троих, с равным распределением дней, без исключений по причине «у тебя ведь нет детей». А если договориться не получится, Виктория официально наймёт сиделку через агентство, расходы разделит на всех поровну и покажет счёт уже как факт, а не как тему для споров.
В понедельник, когда Надежду Павловну выписали и она отдыхала дома под присмотром сиделки, приглашённой пока на два пробных дня, Виктория позвала сестёр к себе на кухню. Не к Людмиле — намеренно. Ей не хотелось вести разговор на территории старшей сестры, где та по привычке сразу брала тон в свои руки.
На стол Виктория положила распечатанный лист: обычную таблицу, рассчитанную на ближайшие две недели.