За столом воцарилось такое молчание, что Мария различала даже едва слышный звон: в хрустальной вазе дрогнули белые пионы. То ли сквозняк прошёл по комнате, то ли сама ваза чуть качнулась после того, как Мария поставила бокал на скатерть.
Поставила неторопливо. Почти нарочито медленно.
Елена Викторовна глядела на невестку так, будто та только что одним движением опрокинула весь праздничный ужин. Хотя ничего страшного, казалось бы, не случилось. Мария всего лишь сказала вслух то, что годами держала при себе. И теперь эти слова словно застряли под потолком нарядной гостиной — среди лепнины, блеска посуды и старого портрета деда Елены Викторовны в парадном мундире. Никто из сидевших за столом не решался первым разрушить эту напряжённую тишину.
Алексей сидел напротив жены и упорно рассматривал свою тарелку.
Мария не отводила глаз от свекрови.
И ждала.
Началось всё так давно, что порой Мария сама не понимала, как смогла столько лет это выдерживать.
В Киев она приехала в двадцать три года из Винницы: с одним чемоданом, красным дипломом экономического факультета и таким запасом сил, будто их хватило бы не на одного человека, а на троих. Первое время снимала небольшую комнату на Троещине, до работы добиралась почти полтора часа в одну сторону, а обед приносила из дома в контейнере. Кафе возле офиса тогда были для неё непозволительной роскошью. Но жаловаться она не привыкла. Она просто работала.
С Алексеем они встретились на корпоративном вечере. Он трудился в той же фирме, только в соседнем отделе, и пришёл на праздник в пиджаке, который, похоже, доставал из шкафа исключительно по большим поводам. В нём было что-то обаятельное: чуть неловкая улыбка, мягкая манера говорить и какая-то уверенность человека, выросшего в столице. Он знал, где какая улица, рассуждал о районах с интонацией местного, а в метро ориентировался почти с закрытыми глазами. Мария тогда ещё путала названия станций, могла выйти не там, где нужно, и сама над собой посмеивалась.
Почти два года они встречались, прежде чем Алексей решился привести её домой и познакомить с матерью.
Мария поняла, что лёгким этот визит не будет, ещё в прихожей.
Елена Викторовна открыла дверь и окинула девушку взглядом с головы до ног. Не то чтобы грубо, но слишком пристально — так осматривают вещь, которую принесли на оценку. Потом произнесла:
— Ну, проходи.
Без имени. Без улыбки. Просто: «проходи».
За чаем она стала расспрашивать Марию о семье, о родителях, о том, где та выросла и где получила образование. Когда Мария назвала Винницу, Елена Викторовна кивнула с таким выражением лица, будто одного этого было достаточно, чтобы всё про неё понять.
— Алёшенька у нас киевлянин в нескольких поколениях, — сказала она, даже не взглянув на Марию. — Мы здесь с восемнадцатого века живём. Между прочим, в нашем роду были и дворяне.
Алексей в этот момент старательно размазывал варенье по куску хлеба и делал вид, что занят исключительно этим важным делом.
Мария тогда лишь улыбнулась и отпила чай.
Ей казалось: ну и что такого? Киевлянка она, не киевлянка — разве это имеет значение? Не может же происхождение быть причиной для неприязни.
Но причина, как вскоре выяснилось, нашлась. Вернее, Елена Викторовна её для себя отыскала. А если совсем честно — выдумала. И потом пользовалась ею всякий раз, когда появлялся удобный момент.
Фраза про «понаехавших» стала её излюбленным оружием.
Произносила она её по-разному: иногда будто между делом, словно обращаясь не к Марии лично, а просто бросая слова в пространство, заранее готовя почву для очередного укола.