День рождения Елены Викторовны решили отмечать у неё — в просторной квартире на Печерске, где стояла тяжёлая старинная мебель, а парадная скатерть появлялась на столе только в особые дни и всё остальное время лежала где-то высоко, на антресолях.
Гостей набралось около двенадцати человек. Пришли давние приятельницы свекрови, её сестра с мужем, соседка Нина Сергеевна, которая при малейшем удобном случае начинала обстоятельно рассказывать о своих внуках, а также двоюродный брат Алексея Денис с женой Ольгой. Именно они были для Марии самыми приятными людьми за этим столом: простые, живые, без напускной важности и без привычки мерить окружающих своим представлением о правильной жизни.
Торт Мария испекла сама. Высокий, в несколько ярусов, с нежным кремом на маскарпоне и лимонной прослойкой. Когда Елена Викторовна увидела его, она произнесла протяжное: «Ну надо же…» — и Мария так и не смогла понять, прозвучало ли это как похвала или как замаскированное недоверие.
Праздничный вечер тёк привычно. Гости поднимали бокалы, вспоминали давние истории, спорили о том, что раньше люди были воспитаннее, продукты вкуснее, а жизнь — понятнее. Мария сидела за столом, понемногу ела, отвечала, когда к ней обращались, и краем сознания возвращалась к рабочему отчёту, который нужно было с утра внимательно дочитать.
Через какое-то время Елена Викторовна, раскрасневшаяся от вина, внимания и собственного праздника, снова завела разговор о Киеве.
Так бывало почти каждый раз. Любая беседа рано или поздно сворачивала к одной и той же теме: к Киеву, к его «особому духу», к тем, кто здесь родился, и к тем, кто, по её выражению, «понаехал».
— Раньше Киев был Киевом, — произнесла свекровь, медленно оглядывая собравшихся. — Свои лица, своя среда, всё как-то по-другому. А сейчас? Посмотришь вокруг — отовсюду приезжие. Набрались со всех городов и давай…
Она махнула рукой, не договорив, но жест оказался красноречивее любых слов.
— Только вы меня неверно не поймите, — добавила Елена Викторовна с той улыбкой, за которой как раз и пряталось ожидание, что поймут её совершенно правильно. — Среди приезжих тоже встречаются вполне достойные люди. Просто они всё равно… другие. Ведь правда, Мариечка?
Это ласковое «Мариечка» ударило сильнее грубости. Будто пощёчину аккуратно завернули в красивую бумагу и перевязали ленточкой.
За столом несколько человек одновременно повернулись к Марии. Нина Сергеевна едва заметно выпрямилась. Денис и Ольга быстро переглянулись.
Мария ощутила, как внутри неё сдвинулось что-то давно удерживаемое. То, что она годами терпеливо прижимала к самому дну, вдруг перестало лежать на месте.
Она взяла бокал, подержала его в руке и так же неторопливо поставила обратно на стол.
— Елена Викторовна, можно я вам кое-что скажу? — спросила она спокойно.
Разговоры оборвались почти сразу.
— Я действительно приехала в Киев с одним чемоданом, — начала Мария ровным голосом, без дрожи и без лишней торопливости. — Снимала комнату на Троещине, добиралась до работы по полтора часа и не считала это унижением. Наоборот, я была благодарна, что у меня вообще появился шанс. Вы можете называть это как угодно — «понаехала», «провинциалка», ещё как-нибудь. А я называю это проще: я приехала работать.
Елена Викторовна уже раскрыла рот, но Мария не дала ей вставить слово.
— Подождите, пожалуйста, — сказала она негромко, но так твёрдо, что перебить её не решились. — Я много раз слушала вас до конца. Сейчас прошу вас сделать то же самое.
Тишина стала такой плотной, что в ней слышался даже лёгкий звон вилки, случайно задевшей край тарелки. Казалось, и пионы в вазе перестали шевелиться.
— Восемь лет я слышу в свой адрес эти слова. Иногда прямо. Иногда за стеной — так, чтобы я вроде бы случайно услышала, но формально претензий предъявить было нельзя. Я молчала, потому что уважала вас как мать Алексея и не хотела превращать семейные встречи в поле боя. Но сегодня вы снова сказали это при людях. И, думаю, раз уж разговор зашёл так далеко, вы имеете право узнать одну важную вещь.
Алексей наконец поднял глаза от тарелки.
— Алёша — хороший человек, — произнесла Мария, и в её голосе не было ни злости, ни желания победить, ни торжества, а звучала только усталость.