Тогда я и поставила себе внутренний запрет: достаточно. Можно справляться иначе. Без воплей. И обязательно — без них.
Прошло около часа. Виктор уже спал на нижней полке, громко похрапывая и раскинувшись так, будто купе принадлежало ему одному. Одна его рука свесилась прямо в проход. Алина лежала наверху, отвернувшись к стенке.
Я сидела у окна и смотрела, как за стеклом один за другим мелькают столбы. Снаружи был июль: поля, светлые полосы берёз, горячий воздух над землёй. А у меня в голове крутились совсем другие подсчёты. Не про деньги. Про силы. Про годы, которые я вкладывала в дочь.
Каждое утро перед школой я повторяла ей: ты красивая, ты справишься, ты умная. За ужином специально готовила то, что она любит, и ни разу не бросала этих ядовитых фраз: «хватит», «куда столько», «не ешь так много». Я записала её в бассейн не ради того, чтобы она сбросила вес, а чтобы научилась чувствовать своё тело не как врага. Вода ей понравилась. Она стала держаться свободнее. На снимках начала улыбаться, а не прятаться за спины подруг.
Всё это собиралось долго. По крупице. По миллиметру. Почти как в лабораторном журнале: аккуратно, последовательно, без права на грубую ошибку.
Виктор проснулся часа через два. Сел, потянулся, и суставы у него хрустнули так громко, что я невольно повернула голову. Потом он зевнул во весь рот — я даже заметила пломбы — и снова вытянул ноги в проход. На этот раз задел мою сумку. Она упала, изнутри выкатилась бутылка воды.
— Осторожнее, пожалуйста, — произнесла я, наклоняясь за бутылкой.
— А ты мне скажи, куда мне ноги деть? — недовольно буркнул он. — Купе тесное, а я человек немаленький. Я же не виноват, что нас тут запихнули, как селёдок в банку.
— В том, что купе небольшое, вы действительно не виноваты, — спокойно ответила я. — Но чужие вещи можно не пинать.
— Ой, только не начинай, — поморщился он. — Нашлась командирша. Едем вместе всего ничего, а она уже порядки наводит.
Я уже открыла рот, чтобы ответить, но сверху свесилась Алина. Она смотрела прямо на меня. Глаза у неё были покрасневшие, влажные. Наушники висели на шее, музыка не играла — значит, она всё слышала.
— Мам, не надо, — еле слышно попросила она. — Пожалуйста. Не ругайся.
Это «пожалуйста» ударило больнее, чем все слова Виктора разом. Потому что мой ребёнок просил меня не заступаться за неё. Не потому, что считала его правым. А потому что ей было стыдно. Не за него — за себя. За то, что она «такая». За то, что из-за неё снова возникает конфликт. Она была уверена: будь она худой, он бы промолчал. И самое страшное — она, возможно, не ошибалась.
Я только кивнула. Алина сразу исчезла обратно на верхней полке.
Виктор хмыкнул:
— Умная девочка. Мать вовремя одёрнула. Хоть у кого-то в семье голова на месте.
Я перевела взгляд на красную кнопку вызова проводника. Она находилась над дверью, чуть выше моей головы. Маленькая круглая кнопка с надписью «Вызов». Я заметила её ещё, когда мы садились. Профессиональная привычка: фиксировать кнопки, шкалы, тумблеры, аварийные рычаги.
Но нажимать пока не стала. Ещё нет.
Виктор вышел в коридор. Остановился у окна и кому-то позвонил. Разговаривал громко, совершенно не стесняясь, на весь вагон. Каждое слово долетало до меня без труда.
— Да нормально еду! Тут одна баба с дочкой попалась, нервная какая-то. Всё ей мешает: ногу убери, вещи не трогай, продукты подвинь. Как будто я в санатории у неё отдыхаю, честное слово.
Минут через десять он вернулся очень довольный собой. Уселся на свою полку, достал телефон и включил видео. Разумеется, без наушников. Звук выставил почти на максимум. Из динамика понеслись крики ведущих, хлопки зрителей, громкие музыкальные заставки — какое-то шумное ток-шоу.
— Мужчина, сделайте, пожалуйста, тише, — попросила я. — Или смотрите в наушниках.
— Нет у меня наушников, — отрезал он. — И в правилах перевозки, между прочим, не сказано, что видео включать нельзя.
Я не стала продолжать спор. Было уже неважно, написано это где-то или нет. Главное я поняла: он решил, что купе — его личная территория. Мы с Алиной здесь были лишними. Моя дочь — особенно. Толстая помеха, которая обязана отодвинуться, промолчать и занимать как можно меньше места.
Спустя двадцать минут Алина спустилась сверху за водой. Виктор сидел, по-прежнему вытянув ноги. Она попыталась пройти, но он даже не пошевелился. Ей пришлось протискиваться боком, и она случайно задела его колено.
— Ну вот, опять, — протянул он с довольной издёвкой. — Худеть не пробовала? Глядишь, и в купе сразу просторнее стало бы.
Он сам же и рассмеялся своей шутке. Один. Ни я, ни Алина не улыбнулись.
Стакан в руке дочери дрогнул. Вода выплеснулась на столик и попала на его телефон.
— Ну ты и неуклюжая! — Виктор схватил телефон и принялся вытирать его о штанину. — В мать, наверное.
Трижды. За какие-то два часа он трижды ударил её по самому больному. Сначала — намёком на вес. Потом — прямым «похудеть не пробовала». Теперь — «неуклюжая». И всё это при мне. Всё это ей в лицо.
Я почувствовала, как пальцы сами сжались в кулак. Ногти впились в ладонь, но боли я почти не ощущала.
Алина молча взяла салфетку и вытерла воду со столика. Делала это старательно, не поднимая глаз. Потом так же тихо забралась наверх, легла лицом к стене и натянула одеяло почти до подбородка.
Плечи у неё мелко задрожали.
Моя дочь плакала. Беззвучно. В подушку. Чтобы он не услышал. Чтобы не дать ему нового повода посмеяться.
Я поднялась. Без резких движений. Спокойно. Медленно протянула руку вверх и нажала на кнопку.
Проводница пришла примерно через три минуты. Молодая женщина лет тридцати пяти, в форменной жилетке, с бейджем на груди: «Наталья».
— Вы вызывали?
— Да, — сказала я ровным голосом. — Пассажир нашего купе три раза оскорбил мою несовершеннолетнюю дочь. Он позволил себе назвать её толстой.