Дмитрий накинул свою рабочую куртку, резким движением подтянул замок почти к самому подбородку. Строительная каска, как всегда, лежала на тумбе возле входной двери. Он взял её автоматически — так, как человек берёт одну и ту же вещь каждое утро на протяжении одиннадцати лет. Я стояла в прихожей, держа в руках чашку с чаем, и молча наблюдала, как он шнурует ботинки.
Так продолжалось уже четыре месяца. Каждое утро одна и та же картина. И все эти четыре месяца я знала: на стройке его давно никто не ждёт.
С января на счёт не приходило ни копейки зарплаты. Выяснилось это случайно: я зашла в семейный онлайн-банк, чтобы посмотреть, прошла ли оплата за квартиру. Открыла раздел поступлений — пусто. Ни одного перевода от его работодателя. Январь. Февраль. Март. Апрель. Четыре месяца, где должны были быть суммы. А там — только нули.
Я работаю паспортисткой в МФЦ. В браке мы двадцать три года, и двадцать один из них я занимаю это место. Бумаги, заявления, справки, сверки — вся моя жизнь давно состоит из документов. Я привыкла перепроверять. Не верить только первой странице, а обязательно доходить до последнего листа. И когда два года назад моя коллега Ирина явилась на работу с опухшими от слёз глазами и призналась, что бывший муж повесил на неё три микрозайма, я в тот же вечер установила приложение для проверки кредитной истории.
С тех пор я заглядывала туда каждый понедельник. Рано утром, перед работой. Обычно как раз в тот момент, когда Дмитрий в прихожей завязывал шнурки.
Первый тревожный звонок случился в феврале. Позвонили не мне — моей маме.
— Ольга, — начала она тихо, будто боялась заранее меня задеть, — Дмитрий в среду ко мне заходил. Попросил сорок тысяч до получки.
Я опустилась на стул. Чашка глухо ударилась о столешницу.
— Он сказал, что вы вроде как вместе решили машину ремонтировать, — продолжала мама. — Я дала. А потом думаю: почему ты сама не попросила? Вот и решила уточнить.
Ни о каком ремонте машины я не знала. И о сорока тысячах — тоже. Но тогда я ещё пыталась найти объяснение. Может, правда что-то сломалось. Может, не захотел меня тревожить. Последние годы Дмитрий всё больше замыкался в себе. Разговаривал мало. Возвращался с работы, ел и уходил в комнату. Я убеждала себя, что он просто устаёт.
А потом позвонил Артём из общежития. Наш сын, двадцать один год, третий курс, живёт во Львове. Обычно он набирает меня по воскресеньям.
— Мам, — говорил он ровно, но обиду в голосе я всё равно услышала. — Папа занял у меня пятнадцать тысяч. Я же на ноутбук откладывал. Сказал, что нужны деньги на запчасти, обещал через неделю вернуть. Уже месяц прошёл.
Пятнадцать тысяч. Для студента это не мелочь. Артём по выходным работал курьером, чтобы собрать на нормальный ноутбук для учёбы. Откладывал с сентября. И Дмитрий прекрасно это знал.
Я поправила очки на переносице. Пальцы дрожали, но голос я заставила звучать спокойно.
Вечером, когда Дмитрий сел ужинать, я поставила перед ним тарелку и заняла место напротив.
— Маме сорок тысяч ты вернёшь сам. И Артёму пятнадцать тоже. Из своих денег.
Он поднял на меня глаза. Потом привычно потянулся рукой к затылку и потёр его.
— Какие ещё сорок тысяч? Я у твоей матери ничего не брал.
— Дмитрий, — я смотрела прямо на него. — Мама звонила мне сегодня. И Артём тоже звонил. Пятнадцать тысяч — это были его деньги на ноутбук. Он с сентября копил.
Дмитрий отодвинул тарелку и встал из-за стола.
— Верну. Не вмешивайся.
Он ушёл в комнату. Дверью не хлопнул, просто тихо прикрыл её за собой. И почему-то это оказалось страшнее хлопка. Хлопок — это вспышка, эмоция, злость. А тихо закрытая дверь — уже не ссора, а стена.
Я потом мыла посуду и считала в уме: пятьдесят пять тысяч. Моя зарплата почти за полтора месяца. И он взял эти деньги не у меня. У моей матери. У нашего сына. Даже не предупредив.
Через три дня мама снова позвонила:
— Ольга, а Дмитрий когда отдаст?
К марту он начал приводить примеры.
Сначала это звучало почти случайно, как будто между прочим. Мы ужинали, я рассказывала о работе: о бесконечных очередях в МФЦ, о пожилой женщине, которая пришла менять паспорт и расплакалась, увидев своё новое фото, потому что не узнала себя.
Дмитрий вдруг сказал:
— У Серёги жена помалкивает и не суётся куда не надо. Готовит, стирает, в мужнины дела нос не тянет. Нормальная женщина.
Я промолчала. В первый раз — проглотила. Молча собрала тарелки, вымыла их, расставила по местам. Руки делали привычную работу, а в голове снова и снова вертелось одно слово — «нормальная».