Впервые за последние месяцы его лицо выглядело почти беззаботным. Я смотрела на Дмитрия и невольно возвращалась мыслями к нашей свадьбе двадцать три года назад: тогда он улыбался точно так же. Только привычки тереть затылок у него ещё не было.
Когда Виктория вышла на балкон с сигаретой, а её муж отлучился в туалет, я достала из сумки сложенный листок и положила его перед Дмитрием. Тот самый, исписанный моей рукой.
— Что это? — он опустил взгляд на бумагу.
— Прочитай, — тихо ответила я.
Он начал читать. Я следила за его глазами: они медленно скользили по строкам сверху вниз. Шесть. Шестнадцать. Сто двенадцать. Сто тридцать четыре.
— Ольга, я…
— Я уже обратилась в банк, — перебила я. — И заявление в полицию подала. Позавчера.
Дмитрий поднял на меня глаза. В них не было ни ярости, ни страха, ни раскаяния. Вообще ничего. Такая же пустота, как в тех строках банковской выписки, где должна была появляться его зарплата.
— На меня? — спросил он почти шёпотом.
— На человека, который ночью, пока я спала, оформил кредит на моё имя.
Он не начал кричать. Не хлопнул ладонью по столу. Не вскочил. Просто сидел, уставившись в листок, а потом его рука сама потянулась к затылку. Он потер его. Раз. Потом ещё раз.
В кухню вернулась Виктория. Она сразу заметила бумагу, потом перевела взгляд с брата на меня.
— Что у вас тут? — спросила она настороженно.
— У него спроси, — сказала я.
Дмитрий ничего не ответил. Он аккуратно сложил лист пополам, засунул его в нагрудный карман рубашки и вышел из кухни. Через минуту из спальни донёсся щелчок замка.
Торт с шоколадными цифрами по-прежнему стоял в центре стола. На свечах даже воск ещё не успел толком застыть.
Виктория стояла с сигаретой между пальцами и смотрела на меня так, будто ждала немедленного объяснения.
— Ольга, что происходит?
Но я не стала рассказывать. Не в тот вечер.
Позже, когда гости ушли, я молча перемывала посуду. Торт так и остался на столе: от него отрезали всего два куска. Шоколадная пятёрка чуть накренилась набок. Дмитрий до самого утра из спальни не вышел.
Ночью я лежала без сна и слушала, как в квартире звенит тишина. И думала: может, я не должна была делать это именно сегодня? Не в день его рождения. Может, надо было выждать, поговорить, дать ему ещё несколько дней — или неделю, чтобы он сам решился всё объяснить.
Но ведь он четыре месяца каждое утро надевал рабочую куртку и уходил непонятно куда. Четыре месяца смотрел мне в глаза и обманывал. Взял деньги у моего сына. Взял у моей матери. А потом, пока я спала, оформил на меня кредит.
Сколько ещё я должна была ждать? Ещё четыре месяца? Год? До следующей заявки?
Я повернулась на бок и почувствовала, что наволочка влажная. Перевернула подушку сухой стороной вверх.
Прошёл месяц.
Банк провёл внутреннюю проверку и признал кредитный договор недействительным. Задолженность аннулировали. Время входа, IP-адрес, устройство — всё подтверждало, что заявку подавала не я. Материалы передали дознавателю.
В конце июня Дмитрию позвонили из полиции. В тот день он как раз ждал звонка: отправил анкету на вакансию прораба в новую строительную фирму и надеялся, что ему перезвонят. Поэтому трубку он снял сразу, едва раздался первый гудок.
Но звонили не по поводу работы.
На следующий день Дмитрий собрал вещи. Молча. Уложил их в две спортивные сумки и уехал к Виктории. Ни звонка, ни сообщения, ни объяснений. Просто вышел из дома — почти так же, как все эти месяцы выходил по утрам на работу, которой у него не было.
А вчера позвонила Виктория.
— Ты ему жизнь сломала, — сказала она без приветствия. — Он и так держался из последних сил. Работу потерял, признаться стыдно было. Мужчина всё-таки. А ты сразу в полицию. На собственного мужа. На отца своего ребёнка.
Я молчала и слушала. Виктория долго говорила о семье, о стыде, о том, что «по-человечески можно было решить». Я держала телефон у уха и смотрела в окно. Во дворе мальчишки гоняли мяч, кричали, спорили, смеялись.
Когда она наконец замолчала, я произнесла:
— Виктория, он оформил на меня 112 000 грн. Без моего согласия. Ночью, пока я спала.
В трубке стало тихо. Потом она просто сбросила звонок.
Артём позвонил в воскресенье. Говорил осторожно, будто ступал по тонкому льду и боялся, что тот треснет.
— Мам… а без полиции никак нельзя было?
— Может, и можно было, — ответила я. — Может быть.
Сейчас я сижу на кухне. Чай в кружке давно остыл. Табуретка напротив пустует уже месяц. Каска больше не лежит на тумбочке у входной двери. Я снимаю очки и устало тру переносицу.
112 000 грн на моё имя. Без моего ведома. Пока я спала.
И я должна была промолчать? Или правда стоило обойтись без полиции — поговорить, подождать, дать ему время, чтобы он однажды сам всё рассказал?