В Лысянке у нас никого не удивляло, если девушка выходила замуж едва справив восемнадцатилетие. Наоборот, многие считали, что это уже почти поздно: иных и в шестнадцать торопили под венец, лишь бы не засиделись в родительском доме. Я тогда была крепкая, румяная, заметная девчонка, поэтому, когда расписалась с Артёмом, парнем с соседней улицы, никто особенно не шептался и пальцем не тыкал.
Мне казалось, что замуж я иду по настоящей любви. Первые годы действительно промелькнули быстро, будто один длинный светлый день: шумные, хлопотные, но счастливые. Сначала появилась на свет дочка Диана, а спустя два года родился сын Кирилл. Со стороны наша жизнь выглядела почти правильной: муж работящий, руки у него из нужного места, дом понемногу ставим на ноги, во дворе живность, хозяйство. Живи себе да благодари судьбу.
Только беда подкралась незаметно. Артём начал пить. Сперва это называлось «после зарплаты», потом превратилось в привычные пятницы, а вскоре повод ему уже и вовсе был не нужен. Очень быстро стало ясно: это не случайность и не слабость на один вечер, а настоящая беда. Почти каждый день он возвращался домой пьяный, шатался у порога, мутным взглядом искал, к чему прицепиться. И если бы он просто падал на кровать и засыпал, я, может, ещё как-то выдыхала бы. Но спиртное будто выворачивало его наизнанку. Он становился злым, тяжёлым, страшным. Ярость из него лезла наружу, как пена из взболтанной бутылки. Чуть покажется, что борщ не такой, рубашка помята или я не тем тоном ответила, — сразу начинались вопли, грязная брань, грохот, по кухне могли полететь табуретки.
Вечера я стала встречать с животным страхом. Стоило стрелкам приблизиться к шести, внутри всё каменело. Чтобы Диана с Кириллом не видели отца таким, я хватала их, во что были одеты, и бежала к маме на другой край села. Но в селе не спрячешься: ни заборы там не спасают, ни темнота. Артём находил нас и у неё. Мог явиться глубокой ночью, ломиться в ставни, орать на всю улицу, сыпать матом и позорить меня перед соседями. Скандалы выходили такие, что потом люди ещё долго переглядывались у калиток.
О разводе я боялась даже мысленно заикнуться. Сразу в голове вставало одно: что скажут люди? Какой позор — в двадцать пять лет уже разведённая, да ещё с двумя детьми на руках. Старшие твердили своё: стерпится, слюбится; бьёт — значит любит. Вот я и терпела. А побои тем временем становились всё чаще и злее. Синяки я замазывала тональным кремом, соседкам врала, будто оступилась на крыльце или ударилась о дверь.

Последней чертой стала та осень. Мы сидели за ужином, и Артём снова был взвинчен до предела. На этот раз он прицепился к Диане, которой тогда было всего семь. Я поднялась и встала между ним и дочерью. Он занёс руку уже на меня, а мама, пришедшая в тот вечер помочь и, если понадобится, заступиться, кинулась оттащить его в сторону. В следующую секунду произошло то, после чего назад дороги уже не осталось.
