Она с усилием отодвинулась от стола и поднялась, упираясь крупными ладонями в скатерть, уже испещрённую маслянистыми разводами от шпрот, колбасной нарезки и майонезных салатов. Лицо виновницы торжества раскраснелось от тесноты, выпитого и сознания собственной значимости; под тусклым светом недорогой люстры оно лоснилось, а на шее, перетянутой ниткой фальшивого жемчуга, беспокойно билась синеватая жилка. В обычной трёхкомнатной квартире, заставленной тяжёлой мебелью прежних времён, собралось примерно пятнадцать человек. Гости сидели вплотную, локоть к локтю, ели, потели, обменивались быстрыми взглядами и каждый раз замирали, стоило хозяйке открыть рот, словно школьники перед строгой директрисой.
Марии досталось самое неудобное место — у самого угла стола. Тонкую ножку бокала с дешёвым вином она сжимала так сильно, что пальцы побелели. Ей отчаянно хотелось выйти на балкон, хотя бы на минуту вдохнуть ледяной воздух, закурить, спрятаться от этих лиц, от их любопытства и липкой неприязни. А лучше — исчезнуть совсем, раствориться в выцветших обоях и стать невидимой. Но Алексей, её муж, уже дважды под столом больно сдавил ей колено влажной ладонью, без слов предупреждая: не вздумай испортить матери праздник своим недовольным видом. Сам Алексей сидел развалившись, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, опрокинул уже то ли пятую, то ли шестую рюмку и теперь довольно щурился на мать с такой преданной собачьей благодарностью, будто ему позволили устроиться у хозяйских ног.
— А вот что я вам скажу, дорогие мои, — протянула Татьяна Сергеевна и медленно провела по собравшимся мутноватым, но цепким взглядом, на секунду задержав его на невестке. У Марии по спине сразу пробежал неприятный холод. — Вы все тут мне твердите: «Татьяна, какая ты молодец», «Татьяна, сына вырастила», «Татьяна, сама со всем справилась». Так вот, я вам скажу: я не только сына на ноги поставила. Я, можно сказать, ещё и благотворительностью занималась. Посмотрите-ка на нашу Марию. Ну просто королева, не иначе.
Все сидящие за столом почти одновременно повернулись к Марии, будто услышали команду. Кто-то перестал жевать на полуслове, кто-то скривил губы в ожидании дармового представления. Тётя Ирина в блестящей кофточке прикрыла ладонью рот, пряча щербатую усмешку, а сосед снизу, дядя Игорь, громко хрюкнул и тут же сделал вид, будто поперхнулся маринованным огурцом.
— Сидит вся такая важная, при украшениях, красавица наша, нос воротит, — продолжала свекровь, и в её тягуче-сладком голосе всё отчётливее проступал яд. Она специально подняла руку повыше, показывая кольцо — подарок сына, купленный на те деньги, которые Мария откладывала на отпуск. — А ты, Алёшенька, помнишь, в каком виде она к нам первый раз явилась? Помнишь, сынок?
— Помню, мам, — пьяно прыснул Алексей, пытаясь наколоть вилкой скользкий гриб. Глаза у него были пустыми, мутными и довольными. — В куртке какой-то старой. Синей вроде. Ещё с заплаткой.
Мария ощутила, как жар поднимается к лицу. Но это был не стыд — это была ярость, такая густая и жгучая, что перед глазами на миг потемнело. Ту куртку она помнила прекрасно. Обычный пуховик, который носила три зимы подряд, потому что собирала деньги на первый взнос за жильё. На тот самый взнос, который они с Алексеем так и не внесли: сначала «маме срочно надо поставить зубы», потом «маме нужно помочь с ремонтом на даче», затем «маму надо отправить в санаторий, сердце шалит».
— Вот-вот! — Татьяна Сергеевна торжествующе вскинула палец с облезлым маникюром. — Бедная была, как церковная мышь. Самая настоящая оборванка! Я как её сапоги увидела, так чуть не перекрестилась. Подошва отстаёт, каши просит. Смотрю и думаю: господи, сынок, где ж ты такое сокровище подобрал? На какой свалке откопал?
По столу прокатился смешок. Гости, разогретые алкоголем и чужим унижением, мгновенно уловили: травить разрешено. Им стало весело. Чужой позор оказался для них не хуже закуски к холодцу.
— Татьяна Сергеевна, может, хватит? — голос Марии прозвучал жёстко и сухо, будто треснула пересохшая ветка. Она старалась держаться ровно, но губы всё равно предательски дрогнули.
— Хватит? Это чего же хватит? Ты мне рот в моём доме затыкаешь? — свекровь распалялась всё сильнее, чувствуя за спиной молчаливое одобрение гостей и полную безнаказанность. — Я правду говорю! Пусть все слышат! Мы тебя отмыли, откормили, вывели в люди! Из грязи вытянули, за свой стол посадили. Киевскую прописку дали, деревенская дурочка, чтобы тебя никто по углам не гонял! Ты мне ноги целовать должна за то, что я тебя в приличную семью пустила, а не выставила с тряпками, как паршивую кошку!
— Мам, ну ты уже перегибаешь, — лениво протянул Алексей, но настоящего осуждения в его тоне не было. Скорее наоборот — пьяное, гадкое одобрение, прикрытое слабой попыткой приличия. — Прямо уж с тряпками… Ну зачем при всех-то…
— А затем! Пусть знают! — рявкнула Татьяна Сергеевна, одним глотком выпила коньяк и даже не поморщилась. — Пусть видят, какая она неблагодарная! Сидит здесь, мой холодец ест, моё вино пьёт, а физиономию кривит, будто её силой держат. А ну-ка встань! Встань, когда я с тобой разговариваю! Уважение имей к матери мужа!
В комнате повисла густая, липкая тишина. Слышно было только, как на стене тикают старые часы, да как кто-то шумно дышит носом. Мария медленно поднялась со стула, словно двигалась во сне. Её взгляд невольно упал на середину стола, где на стеклянной подставке возвышался огромный кремовый торт с жирными розовыми цветами и шоколадной надписью: «55 — баба ягодка опять». Последние полчаса Татьяна Сергеевна хвасталась этим тортом и громко всем рассказывала, во сколько он ей обошёлся.
— Вот так уже лучше, — удовлетворённо кивнула свекровь, промакивая салфеткой блестящие от жира губы. — А теперь поклонись. И спасибо скажи. Громко, чтобы каждый услышал. За то, что мы тебя, нищету, из грязи вытащили и рядом с собой за стол посадили.
Алексей дёрнул Марию за край платья, пытаясь усадить обратно, но рука у него была вялая, слабая, будто ватная.
— Маш, не начинай, а? — зашипел он, не поднимая глаз. — Скажи спасибо и садись. Ты же видишь, мама разнервничалась, у неё сейчас давление подскочит. Тебе сложно, что ли?
Мария посмотрела на мужа сверху вниз. На его сытое, расплывшееся лицо, на испуганные мелкие глаза, которые бегали из стороны в сторону. В них не было ни любви, ни стыда, ни даже сожаления. Только страх перед матерью и желание, чтобы застолье продолжалось без лишних проблем. Потом она перевела взгляд на Татьяну Сергеевну — та стояла в новом безвкусном платье с пайетками, похожая на раздутую торжествующую жабу, готовую вот-вот проглотить муху.
Внутри Марии больше не осталось ничего из того, что годами удерживало её на месте. Ни терпения, ни привычной воспитанной уступчивости, ни страха перед вечным «а что люди скажут». Всё это выгорело дотла. Осталась только холодная, звенящая, почти прозрачная злость. Внезапно она ясно поняла: этот унизительный спектакль тянется слишком давно.
— Спасибо? — переспросила она едва слышно, так тихо, что разобрали только те, кто сидел рядом.
— Громче! Я не слышу! — приказала Татьяна Сергеевна, наслаждаясь собственной властью. — И поклонись как следует, в пояс!
Мария глубоко вдохнула тяжёлый квартирный воздух и сделала шаг к столу.
Гостиная будто сжалась вокруг неё. Воздух стал почти осязаемым — вязким, душным, пропитанным перегаром, дешёвыми духами, майонезом и застарелой злобой. Люди, которые ещё минуту назад хихикали, чавкали и тянулись за закусками, замерли с вилками в руках, словно восковые фигуры в дешёвом музее. Все ждали поклона. Ждали, что Мария сломается, склонит голову и подарит им главное развлечение вечера — публичное унижение, сладкое, как самый дорогой десерт. Татьяна Сергеевна уже расплылась в победной улыбке, заранее принимая капитуляцию невестки и чувствуя себя полновластной царицей в собственной старой квартире.