Но Мария не опустила головы.
Она вдруг выпрямилась так резко, будто внутри неё щёлкнул невидимый замок. Плечи расправились, подбородок поднялся, а в глазах, которые обычно казались тихими, усталыми и почти виноватыми, вспыхнул ледяной, опасный блеск.
— А мне плевать на ваш юбилей, Татьяна Сергеевна! — её голос прозвучал звонко, резко, и от этого в комнате стало ещё тише. — После того как вы при всех сказали, будто ваш сын вытащил меня с помойки и привёл в приличный вид, я больше не собираюсь изображать счастливую семью за этим столом! Вы нарочно меня топчете! Специально! И сейчас я переверну этот торт прямо на ваше новое платье, чтобы вы запомнили свой праздник до конца жизни!
— Ты что, рехнулась, девка?! — свекровь дёрнулась, будто её ударили током. — Я ничего такого не говорила! Ты сама…
— Думаете, я глухая? — перебила Мария. — Или слепая? Думаете, я не замечаю, как вам нравится давить на меня, потому что я для вас «нищебродка»?
Татьяна Сергеевна растерянно моргнула. Её торжествующая улыбка, ещё секунду назад широкая и самодовольная, сползла с лица, обнажив испуг и злость. Алексей, до этого лениво развалившийся на стуле с видом человека, которому всё позволено, резко выпрямился. Его мутные от выпитого глаза округлились.
— Ты что мелешь, дура? — хрипло выдавил он.
Но Мария уже не могла остановиться. Слишком долго она держала всё внутри, слишком долго глотала обиды, и теперь плотина, казавшаяся вечной, дала трещину.
— Вы унижаете меня каждый день! По мелочам, исподтишка, с улыбочкой! То борщ не такой, то тарелки не так поставила, то хожу громко, то денег в дом мало приношу! — Она шагнула ближе к столу. Пальцы у неё дрожали, но не от страха. В виски бил горячий, оглушительный адреналин. — Сегодня вам захотелось представления? Хотели, чтобы я за ложку салата кланялась? Отлично. Будет вам представление. Такое, что вы потом этот юбилей в кошмарах вспоминать будете!
— Только посмей! — взвизгнула Татьяна Сергеевна и инстинктивно прикрыла грудь руками, унизанными кольцами. — Я тебя…
Закончить она не успела.
Мария одним резким движением вцепилась в огромный поднос. Тяжёлый торт, пропитанный сиропом, разукрашенный масляными цветами, шоколадной стружкой и липкой глазурью, с трудом оторвался от стола. Это не походило на дурацкую сцену из комедии, где пирог летит в лицо ради смеха. Нет. В этой секунде было что-то окончательное, злое, бесповоротное. Это было не баловство — это было объявление войны.
С глухим, почти звериным рыком Мария вложила в этот бросок всё, что копилось в ней три года: каждую насмешку, каждое «оборванка», каждое презрительное «деревенская дурочка», каждую фразу про помойку, после которой хотелось провалиться сквозь землю. И со всего размаха впечатала торт прямо в свекровь.
Удар получился влажным, тяжёлым, чавкающим — словно мокрую тряпку с силой швырнули в стену, только гораздо громче и отвратительнее. Крем, бисквитные крошки и тёмные разводы глазури разлетелись во все стороны, щедро накрыв не только виновницу торжества, но и тех, кто сидел рядом. Дядя Игорь получил масляную розу почти в глаз и от неожиданности замычал, а тётя Ирина в блестящей кофте с люрексом пронзительно вскрикнула, заметив на груди жирное пятно от отлетевшего коржа.
Татьяна Сергеевна застыла.
На несколько секунд в комнате возникла почти фантастическая, нелепая и жуткая картина: юбилярша стояла посреди гостиной, с головы до груди покрытая толстым слоем бежевого крема. Сквозь эту сладкую маску виднелись только выпученные от ужаса глаза да рот, раскрытый в беззвучном вопле. Её новое платье с пайетками, которым она весь вечер хвасталась, превратилось в липкое месиво, перемазанное крошками, глазурью и размазанными розочками.
— А-а-а! — наконец прорезался её голос, сорвавшись на тонкий, почти нечеловеческий визг. Она принялась лихорадочно счищать с лица сладкую массу, но только размазывала её ещё гуще, превращаясь в страшного клоуна после неудачного представления. — Моё платье! Моё лицо! Она меня убила! Люди, она меня убила!
Квартира в один миг сорвалась в полный хаос. Гости повскакивали с мест, роняя стулья, цепляя локтями рюмки, задевая бутылки и тарелки. Кто-то визжал, кто-то лихорадочно тёр салфеткой рукав, кто-то стоял с открытым ртом и смотрел на происходящее так, будто стал свидетелем конца света, а не семейной ссоры в тесной кухне-гостиной.
Алексей первые секунды сидел неподвижно, словно не мог осознать увиденное. Потом до него дошло.
Лицо его налилось тёмной, злой краснотой. Вид матери, измазанной тортом, униженной, вопящей и беспомощной, сорвал с него последние остатки самообладания. Он с рыком вскочил, по пути опрокинул табуретку и бросился на жену.
— Ты что натворила, тварь?! — заорал он, и слюна брызнула у него с губ.
Мария не успела отойти.
Тяжёлая влажная ладонь мужа вцепилась ей в волосы на затылке. Боль резанула по коже головы так остро, что перед глазами на мгновение вспыхнули белые точки. Слёзы сами выступили на глазах, но она не закричала. Алексей дёрнул её назад, заставив запрокинуть голову, а потом грубо швырнул к коридору, будто перед ним был не человек, а мешок с ненужным тряпьём. Мария ударилась бедром о дверной косяк, болезненно охнула, но удержалась на ногах, вцепившись пальцами в стену.
— Ты покойница, поняла? — прошипел Алексей, надвигаясь на неё. Кулаки у него были сжаты так, что побелели костяшки, а в глазах плескалась откровенная, голая ненависть — та самая, которую он, вероятно, годами прятал за равнодушием и усталым раздражением. — Вон отсюда, неблагодарная дрянь! Чтобы я тебя здесь больше не видел!
Он оказался рядом почти мгновенно, схватил Марию за плечи и начал трясти с такой силой, что у неё клацнули зубы.
— Ты вообще понимаешь, сколько стоило это платье?! Ты понимаешь, на кого ты подняла руку?! Это моя мать! — орал он ей прямо в лицо, обдавая перегаром, луком и злостью. — Я тебя уничтожу! В порошок сотру! В землю вобью!
Татьяна Сергеевна тем временем, всхлипывая и подвывая, пыталась отлепить от груди размокшие куски бисквита.
— Алексей! Алёшенька, выгони её! — верещала она, размазывая по щекам тушь вместе с кремом. — Она мне глаза хотела выжечь! Она ненормальная! Звони в полицию! Пусть её забирают в психушку!
Алексей с силой оттолкнул Марию. Она отлетела к вешалке, задела плечом чужое пальто, и оно тяжёлой кучей свалилось на пол.
— Слышала?! — рявкнул он, ткнув пальцем в сторону липкой лужи у ног матери, где валялись раздавленные кремовые розочки. — На колени! Быстро!
— Что? — Мария провела тыльной стороной ладони по губе и увидела на коже кровь. Она посмотрела на мужа так, словно перед ней стоял незнакомый, опасно больной человек. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание рвалось, но прежнего ужаса уже не было. Вместо него поднималась мутная, тяжёлая волна отвращения.
— На колени, я сказал! — Алексей шагнул к ней, замахиваясь для пощёчины. — Ползи к маме и проси прощения, пока она тебя не простит! Хоть языком этот крем с пола слизывай, если потребуется! Иначе я тебя сейчас так с лестницы спущу, что потом костей не соберёшь!
Гости жались к стенам и молчали.
Никто не двинулся. Даже дядя Игорь, который знал Марию уже три года и всегда при встрече пожимал ей руку, не сделал ни одного шага, чтобы остановить происходящее. В их глазах не было ни жалости, ни возмущения, ни желания вмешаться. Там блестело другое — липкое, голодное любопытство. Им подали бесплатный спектакль, грязную семейную драму, которую потом можно будет со вкусом пересказывать соседям, знакомым, подругам по телефону, добавляя подробности и ахая в нужных местах.
Мария почувствовала, как по подбородку стекает что-то тёплое. Она осторожно коснулась разбитой губы — кровь. Металлический привкус во рту смешался с горечью обиды, но эта горечь вдруг начала выгорать, исчезать, уступая место чему-то совсем иному. Холодному. Твёрдому. Безжалостно ясному.
— Чего застыла? — тут же подхватила Татьяна Сергеевна визгливым голосом. Она спряталась за спиной сына, снова ощутив себя защищённой, и её лицо, всё ещё заляпанное кремом, теперь выражало мстительное торжество. — Слышала, что муж сказал? В ноги падай! Проси прощения за то, что праздник испортила, за то, что мать уважать не умеешь! Может, мы ещё подумаем, выгнать тебя сегодня на холод или дать тебе шанс!
Алексей тяжело дышал, нависая над Марией. Рубашка на животе натянулась, одна пуговица держалась на честном слове. Он упивался своей властью, стоял перед ней как хозяин, судья и палач в одном лице. В его пьяной голове, казалось, билась одна-единственная мысль: сломать её. Прямо сейчас. При всех. Чтобы запомнила своё место. Чтобы больше никогда не смела смотреть на него своими тихими, укоризненными глазами.
— Ну?! — гаркнул он, снова подняв руку, уже больше для запугивания, чем для удара. — Считаю до трёх! Раз!
Мария медленно подняла голову.
Её взгляд прошёлся по испуганным и жадно любопытным лицам гостей, задержался на торжествующей, перемазанной кремом физиономии свекрови, похожей на злого ярмарочного клоуна, а потом остановился на Алексее. Она видела всё до мельчайших деталей: влажные поры на его носу, желтоватый налёт на зубах, злую складку у рта и ту звериную уверенность в собственной безнаказанности, которая вдруг стала для неё последней каплей.