В субботу, ровно около половины девятого утра, в замочной скважине заскребся ключ. Сначала он долго не мог попасть куда надо, потом кто-то резко дёрнул ручку, следом навалился на дверь плечом. Так в эту квартиру входила только одна женщина.
Анастасия в тот момент стояла на кухне, по самые локти измазанная тестом. Пирог она пекла вовсе не к приходу гостей: в понедельник у второго «Б» намечалось классное чаепитие, и родители договорились принести что-нибудь домашнее. Она быстро обтёрла ладони о фартук и вышла в коридор.
В прихожей уже теснилась целая делегация: свекровь в новом плаще, её сестра Людмила Юрьевна из Сум, муж Людмилы Геннадий Павлович с двумя огромными клетчатыми баулами, девочка лет шести с розовым чемоданчиком и кот в переноске. Кот вопил так, что за стеной тут же сорвалась на лай соседская собака.
— Здравствуйте, — произнесла Анастасия, глядя то на сумки, то на ребёнка, то на переноску. — А это… кто у нас?
— Это Людмила, ты же видела её на свадьбе, — Валентина Сергеевна уже снимала плащ и вешала его на крючок, где до этого висела куртка Матвея. Куртка шлёпнулась на пол, но никто даже не наклонился. — Людочка, вот она, Анастасия.
— Да-да, помню, конечно, — расплылась в улыбке Людмила Юрьевна. — Ой, какая у вас квартирка светлая!
— Квартира тёткина. Тамарина. Мне по наследству отошла, — с нажимом уточнила свекровь. — Так, Анастасия, слушай сюда. Верочке назначили процедуры в «Сосновом гаю», это всего три остановки от вас. Курс двадцать один день, но там ещё грязи, туда-сюда — в общем, чуть больше месяца выйдет. Поживут во второй комнате. Не в гостиницу же им идти за такие деньги.
Анастасия молча стояла и мысленно раскладывала услышанное по пунктам. Вторая комната — это комната Матвея. «Чуть больше месяца» в переводе с языка Валентины Сергеевны означало минимум тридцать три дня, а если вспомнить прошлый опыт — все сорок. Кот означал аллергию у Дмитрия. Плюс сегодня двадцать пятое число, отчётность по пяти ФОПам и двум ООО, а ещё запрос из налоговой, который она уже третий день никак не могла дочитать до конца.
И при этом на неё смотрели сразу четверо. Людмила Юрьевна улыбалась так, будто всё уже прекрасно решено. Геннадий Павлович без лишних вопросов протащил сумки не в прихожую, а прямиком в комнату, деловито и уверенно, как человек, который давно получил разрешение. Девочка волокла чемодан по паркету и успокаивала кота:
— Барсик, всё, мы приехали. Теперь это наша дача.
Сказать «нет» надо было прямо сейчас. В фартуке, с мукой на подбородке, под взглядами всех этих людей.
— Проходите, — наконец выдавила Анастасия. — Чаю налить?
— Конечно! — оживилась Людмила Юрьевна. — Мы же с дороги.
«Вот оно как бывает, — подумала Анастасия, включая чайник. — Без крика, без ссор, без предупреждения. Просто являются с баулами и улыбаются».
Дмитрий вернулся из гаража ближе к обеду. На кухне он обнаружил полный состав гостей, компот на столе, жену с полотенцем на плече и собственную мать во главе этого внезапного застолья. Анастасия почти сразу увела его в спальню.
— Дима, ты в курсе, что у нас теперь гости на месяц?
— Мама утром звонила, я не ответил. Я под машиной лежал.
— На месяц, Дмитрий. С котом. Матвей где спать должен — в коридоре?
— Ну а что я скажу? — он опустился на край кровати и провёл ладонями по лицу. За девять лет Анастасия отлично выучила этот жест: он всегда означал «давай только не будем начинать». — Квартира мамина. По документам — её. Она нас сюда пустила, мы здесь живём почти даром. Нехорошо людей с порога разворачивать. Они с ребёнком, из Сум приехали.
— Почти даром, — медленно повторила Анастасия. — Конечно. Всего за восемь тысяч гривен в месяц.
— Ну вот, опять ты за своё.
А про эти восемь тысяч следовало бы рассказывать отдельно.
Девять лет назад они расписались и первый год снимали однокомнатную квартиру возле метро за шесть тысяч гривен. Как раз тогда Валентине Сергеевне досталась от тётки Тамары двухкомнатная квартира на улице Леси Украинки: сорок восемь квадратов, старая панельная многоэтажка, третий этаж без лифта. И свекровь тогда произнесла очень красиво — при всей родне, за праздничным столом, с бокалом в руке:
— Дети, переезжайте и живите. Зачем вам чужим людям деньги отдавать? Вы же свои. Обживайтесь, как у себя дома.
Кто-то из гостей даже восхищённо сказал:
— Валя, ну ты мать с большой буквы.
А спустя две недели, уже без свидетелей, на этой же самой кухне Валентина Сергеевна размешала ложечкой чай и как бы между прочим добавила:
— Только будете мне по восемь тысяч гривен отдавать. На коммуналку и мне на лекарства. Вы же знаете, у меня давление.
— Восемь? — переспросил тогда Дмитрий. — Мам, тут коммуналка летом около двух тысяч шестисот выходит.
— А мне на что жить прикажешь? Какая у меня пенсия? Да и Алексей опять без работы сидит.
И они начали платить. Каждый месяц, двадцатого числа. Восемь лет подряд. Переводы делала Анастасия, потому что Дмитрию было неловко. Он просил: «Ты уж как-нибудь сама, а то мама решит, что я каждую копейку считаю». В назначении платежа Анастасия писала: «маме, за квартиру». Коммунальные при этом они оплачивали отдельно, по квитанциям, потому что счета приходили на их адрес и кто-то ведь должен был их закрывать. Этот момент почему-то ни разу всерьёз не обсуждался.
Однажды Анастасия села с калькулятором и всё посчитала. Восемь лет — это девяносто шесть месяцев. Девяносто шесть раз по восемь тысяч — семьсот шестьдесят восемь тысяч гривен. И это только «маме за квартиру». Сверху — ремонт: новые обои, сантехника, выброшенная на мусорку ванна с отколотой эмалью, душевая кабина, пластиковые окна. Ещё сто пятьдесят две тысячи гривен. Все чеки лежали в отдельной папке: Анастасия была бухгалтером, а у бухгалтеров ничего не пропадает.
Вклад Валентины Сергеевны выглядел гораздо скромнее: диван «Малютка» конца семидесятых, старый холодильник «Бирюса», который очень быстро вышел из строя, и ещё несколько вещей, которые почему-то считались семейной ценностью. Список этим, впрочем, не заканчивался.