Я снова убеждала себя, что придаю значение пустякам. Что всё это — лишь моя излишняя чувствительность. Олег просто привык к аккуратности, Тетяна устаёт и поэтому бывает резкой. Когда очень хочется верить в хорошее, человек мастерски подбирает оправдания. Я тоже подбирала. Мне необходимо было верить.
Вечером двадцатого дня до меня донеслись голоса из кухни. Я не собиралась подслушивать — дверь в комнату была чуть приоткрыта, и сквозняк приносил обрывки фраз прямо к креслу, где я держала раскрытую книгу.
— …и сколько это ещё будет длиться? — говорил Олег. — Мы договаривались, что это временно. Временно — это неделя, максимум две. А уже третья идёт.
Тетяна ответила что-то тихо, слов было не разобрать.
— Она ведь не лежачая больная, — продолжал он. — Ей лучше. У неё есть своя квартира, она вполне может жить там.
Снова приглушённый ответ.
Я медленно закрыла книгу. Сердце билось так сильно, будто поднялось к самому горлу. Нет, даже не к горлу — в пальцах. Они похолодели, стали чужими. Я сжала их, потом разжала, снова стиснула, пытаясь унять дрожь.
Спустя минуту по коридору прошли шаги. Тетяна приоткрыла дверь.
— Мам, всё нормально? Чаю сделать?
— Не нужно, спасибо. Я уже ложусь.
Она кивнула и тихо прикрыла дверь.
Я легла, но сна не было. Смотрела в потолок, потом перевернулась на бок — и взгляд упал на сумку в углу. Тёмно-синяя, с потёртой ручкой. Она стояла там, словно напоминание. Или как знак, что это всё — ненадолго. Я зажмурилась, но уснуть так и не смогла: просыпалась почти каждый час, вслушиваясь в гулкую тишину квартиры.
Утром всё выглядело привычно. Олег ушёл на работу, Тетяна — по своим делам. Я мыла свою чашку в ванной, когда в коридоре зазвонил телефон. Это была Галина.
— Ну что, как ты там? Тебя не притесняют?
— Всё в порядке, Галь. Правда.
— Уверена? Голос у тебя какой-то… будто из-под воды.
— Всё нормально.
Я никогда не умела лгать складно, поэтому просто сокращала ответы до минимума. Галина тяжело вздохнула и заговорила о погоде.
Вечером двадцать первого дня Олег попросил меня остаться в гостиной. Сказал это ровным деловым тоном, каким, наверное, отдаёт распоряжения на работе. Тетяна встала у окна спиной ко мне и смотрела во двор-колодец, где в сумерках виднелась лишь глухая серая стена.
Я присела на край дивана, сложив руки на коленях.
— Оксана, — начал Олег, — скажу прямо.
Я кивнула, давая понять, что слушаю.
— Мы с Тетяной обсудили всё. Конечно, мы хотели помочь. Но три недели — срок достаточный, чтобы прийти в себя. Вы уже вполне самостоятельны. Думаю, лучше будет, если вы вернётесь к себе домой.
Фразы были безупречно корректными. Ни единого грубого слова. «Прийти в себя», «самостоятельны», «лучше вернуться» — всё звучало почти заботливо. Но я помнила его недавнее: «она вполне может жить у себя». Между этими словами пролегала пропасть, через которую я шагнула молча.
Я посмотрела на Тетяну.
Она так и стояла ко мне спиной. Плечи напряжены, руки скрещены. Молчание повисло густое, вязкое — в нём можно было задохнуться.
— Тетяна, — тихо позвала я.
Ответа не было. Она не обернулась.
— Тетяна, ты слышишь меня? — спросила я, хотя понимала, что слышит.
Она лишь чуть сильнее сжала локти, а потом сделала шаг — не ко мне, а ближе к окну. Будто старалась слиться с вечерней серостью за стеклом.
— Мы поможем вам собрать вещи, — продолжил Олег. — Я вызову такси.
Я поднялась. Колени дрожали, но я заставила себя идти. Проходя мимо Тетяны, я ощутила запах её духов — знакомый, родной, и от этого стало ещё больнее. Она так и не повернулась.
В коридоре я остановилась перед зеркалом. На меня смотрела женщина семидесяти двух лет: седина, опущенные плечи, тонкие руки с проступившими венами. На запястье — тонкий золотой браслет, подарок мужа. Тот самый браслет, который я когда-то сняла, когда мы остались вдвоём с Тетяной.