…когда мы с Тетяной остались вдвоём, и надела снова только через пять лет. Я всматривалась в своё отражение и спрашивала себя: зачем я вообще приехала? На что надеялась?
В гостевой было тихо. Моя дорожная сумка стояла у стены — так, словно и не собиралась становиться частью этой квартиры. Я расстегнула молнию. Внутри всё лежало аккуратно: сложенные свитера, бельё, недочитанная книга, старенький фен. Я ведь почти ничего не вынимала — будто заранее знала, что задержусь ненадолго.
Пальцы подрагивали, но я методично укладывала вещи обратно. Свернула халат, нашла в ванной тапочки и зубную щётку. Сверху бережно положила фарфоровую чашку с синим цветком — ту самую, что держала в их кухонном шкафу отдельно. Теперь её никто не задвинет подальше.
Тетяна появилась на пороге без предупреждения. Замерла.
— Мам… — тихо произнесла она и осеклась.
Я не повернулась. Делала вид, что полностью занята.
— Давай я помогу, — едва слышно добавила она.
Она взяла мою косметичку и стала складывать туда лекарства: пластиковые коробочки, пузырёк с каплями. Всё делала быстро, уверенно — знала, где что лежит. Взгляд упорно отводила.
И вдруг на меня нахлынули воспоминания.
Ей восемь — и жар под сорок. Я сижу рядом до рассвета, меняю влажные полотенца на лбу. Ей двенадцать — слёзы из-за неудачного стихотворения, и мы вместе повторяем строки, пока она не начинает улыбаться. В семнадцать я отдаю последние гривны на выпускное платье, а сама потом три зимы хожу в поношенном пальто. Когда мы остались одни, я тянула две работы, возвращалась затемно, но всё равно проверяла её тетради.
Я делала это не ради благодарности. Просто потому что иначе не могла. Она была моей жизнью, моей любовью, моим воздухом.
Я ничего не требовала взамен. Но к такому молчанию оказалась не готова.
В прихожей Тетяна подала мне пальто. Наши руки соприкоснулись на секунду. Она резко отдёрнула ладонь, словно коснулась горячего. Я хотела что-то сказать — простое, человеческое. Но слова не вышли. Тишина между нами звучала громче любых фраз.
Олег стоял у кухонной двери.
— Машина будет через пять минут, — произнёс он.
Я кивнула, взяла сумку. Она была тяжёлой, но я сама дотащила её до лифта. Тетяна в подъезд не вышла.
Моя квартира встретила меня запахом застоявшегося воздуха. Я щёлкнула выключателем — лампочка в коридоре заморгала, будто напоминая, что её пора менять. Поставила сумку у входа, прошла в комнату.
Всё оставалось на своих местах, и всё казалось чужим. На книжных полках — слой пыли. Цветок на подоконнике высох: я не догадалась попросить соседку поливать. Я опустилась в кресло и долго сидела неподвижно, глядя в сероватый прямоугольник окна.
Через час всё-таки разобрала сумку полностью. Развесила одежду, чашку поставила на прежнюю полку. Фен отнесла в ванную. Книгу положила на тумбочку — вдруг когда-нибудь дочитаю.
На третий день позвонила Галина.
— Ты как? Уже дома? — спросила она.
— Да, дома.
— А что случилось? Ты ведь у Тетяны жила?
— Попросили освободить комнату.
Галина, обычно громкая и вспыльчивая, неожиданно притихла. Несколько секунд в трубке стояла пауза.
— А Тетяна? Она что сказала?
— Ничего. Не возражала.
Я услышала, как Галина чиркнула зажигалкой. Она много лет пыталась бросить курить, но в такие минуты всегда возвращалась к сигарете. Мы молчали вместе, разделённые проводами, и это общее молчание оказалось единственным утешением.
— Я приеду к тебе, — решительно сказала она.
— Не нужно. Я справлюсь.
И я правда старалась верить в это. Готовила себе простые обеды, мыла полы, вытирала пыль. Купила в цветочном магазине фиалку и поставила на подоконник. Жизнь шла дальше — ровная, почти механическая. Я двигалась по расписанию: ела, спала, выходила за продуктами. Всё выглядело нормально.
Только по ночам я внезапно просыпалась — ровно в три. Без всякой причины. Лежала с открытыми глазами и прислушивалась к тишине. Она отличалась от той, что была в квартире Тетяны. Здесь тишина дышала. За окном шелестели ветви, временами поскрипывал старый тополь, и этот звук напоминал мне, что мир вокруг по‑прежнему живёт своей жизнью.