Мне казалось, она за тебя обрадуется. А она сразу разрыдалась: мол, смотри, мачехе он санаторий оплачивает, а про родную мать и думать забыл.
— Тётя Лидия, вы бы у неё спросили, — Артём неожиданно заговорил твёрже, голос стал громче и резче, — почему она оставила меня, когда мне было семь? Почему ни разу не пришла на школьный праздник, не сидела у кровати, когда я с ангиной валялся, не покупала еду, не лечила? Почему теперь, когда я после травмы с инвалидностью, ей до меня дела нет, зато стоило услышать, что я помогаю тем, кто меня вытаскивал, — она сразу примчалась требовать?
На другом конце провода стало тихо.
— И ещё, — уже почти шёпотом добавил он, — почему вы ей не сказали, что я инвалид?
— Я… — Лидия растерялась и замялась. — Думала, ты сам решишь, говорить или нет. Не хотела лезть.
— Она всё равно не узнала бы. Потому что моя жизнь её не интересует. Ей нужны только мои деньги.
Разговор оборвался холодно и неловко. Лидия ещё дважды пыталась осторожно вернуться к прежнему: что мать всё-таки родила, что, может, надо бы по-доброму, по-христиански. Но Артём спокойно попросил больше эту тему не поднимать.
Через полгода после новоселья Артём уже почти пришёл в себя. Пальцы снова слушались, а спина напоминала о себе в основном перед сменой погоды.
На работу он вышел, но не туда, где трудился раньше. Устроился на полставки в диспетчерскую службу такси.
Мария тоже нашла подходящий вариант — работала из дома, вела бухгалтерию у трёх небольших фирм. По воскресеньям они часто сидели вдвоём на террасе.
За калиткой басовито гавкал соседский лабрадор, где-то в стороне тянул и визжал электроинструмент — кто-то достраивал баню.
— Артём, — произнесла Мария, подливая ему чай. — А если всё-таки ей немного помочь? Совсем чуть-чуть. Чисто символически. Может, тогда отстанет.
Он не ответил сразу. Долго смотрел на можжевельник, который они вместе посадили у дорожки, на металлическую конструкцию, сваренную отцом, на занавески тёплого пшеничного оттенка.
— Маш, скажу тебе так, — наконец заговорил он. — Когда мачеха таскала меня по больницам, когда Наталья Андреевна дежурила под операционной и плакала в коридоре, я всё думал: что вообще значит “родная”? Кровь? Да какая разница, чья кровь. Родным становится тот, кто не уходит, когда тебе плохо. Кто стоит рядом, когда ты никому не нужен. А тот, кто исчез, а потом вернулся только за деньгами, — чужой человек. И суд, как видишь, это подтвердил. Мне ничего не присудили. Потому что даже закон понимает: невозможно обязать любить того, кто тебя однажды предал.
Мария придвинулась ближе и положила голову ему на плечо.
— Мне её всё равно немного жаль.
— Жаль? — Артём коротко усмехнулся. — А меня в семь лет кому-нибудь было жаль? Когда я один сидел в квартире, отец уезжал на вахты, а мать болталась неизвестно где. Меня тётя Лидия жалела. И Наталья. Они это право заслужили. А она… пусть в зеркало смотрит. Там и найдёт виноватых.
Они какое-то время молчали. Потом Мария поднялась и поправила съехавшую на край стола скатерть.
— Знаешь, я всё думаю… Если бы не инвалидность, суд ведь мог бы назначить выплаты?
— Назначил бы, — без колебаний сказал Артём. — Будь я здоров, работай как раньше, а она подала бы иск — присудили бы какие-нибудь крохи. Пять-семь тысяч в месяц. Самые минимальные алименты, чисто чтобы мать с голоду не умерла. Формально. Но мне от этого было бы мерзко. Потому что закон — это одно, а совесть — совсем другое. Перед ней моя совесть чиста. Она сама отказалась от права называться матерью.
В доме зазвонил стационарный телефон. Мария ушла ответить, а Артём остался на террасе один.
Он взял кружку обеими руками, приподнял и сделал глоток. Чай был уже не горячий, мятный, мягкий. С террасы хорошо просматривался их небольшой участок.
А где-то за забором, в городе, возможно, в тесной одиннадцатиметровой комнате, Ольга Михайловна снова набирала чей-то номер и жаловалась сквозь слёзы.
Может быть, она и правда не понимала, почему сын, который покупает путёвки в санаторий чужим людям, не хочет дать родной матери пару тысяч.
И, наверное, так никогда и не поймёт: помощь просят у близких. А близость не рождается вместе с записью в свидетельстве. Её либо зарабатывают годами, либо теряют однажды — и уже навсегда.