Из списка один за другим исчезали приглашённые музыканты, дорогой алкоголь, лишние закуски, нелепая пирамида из шампанского и тот самый несчастный ледяной лебедь, ради которого всё едва не дошло до семейной войны.
Людмила Ивановна впервые за весь вечер уставилась не на меня, а на собственный телефон, лежавший на белой скатерти. Ещё недавно он был для неё чем-то вроде жезла власти, а теперь превратился в обычный кошелёк, из которого придётся отдавать взятое не по праву.
Под моим молчаливым взглядом и тяжёлой тишиной Дмитрия свекровь перевела Екатерине шестьдесят шесть тысяч гривен — уже за сокращённый до разумного банкет.
— Теперь Галина Михайловна, — сухо сказал Дмитрий. — Все шестнадцать тысяч. Назад.
Следом двадцать тысяч гривен, собранные под рассказы про «телевизоры» и «путёвки», отправились ошарашенным родственникам. Оставшиеся от большого сбора две тысячи родня потом решила не делить и потратить на один общий букет.
В тот же вечер Дмитрий сам обзвонил всех близких. Без долгих объяснений он сообщил: я ничего никому не обещала, мои личные деньги к оплате праздника отношения не имеют, а любые денежные вопросы теперь будут обсуждаться только открыто и заранее. Из моего кармана не ушла ни одна гривна.
Юбилей всё же провели. Получился обычный приличный ужин в хорошем заведении — без артистов, показной роскоши, медведей, фотозон за безумные деньги и прочей ярмарки тщеславия. Но главное было вовсе не в меню.
Галина Михайловна не пришла. Передала, что снова собирает деньги на свои зубы и оплачивать чужую широту души собственным лечением не собирается. Ещё четверо родственников тоже отказались. За столом зияли пустые стулья, и никакие салаты не могли скрыть эту неловкую пустоту. Торжественных тостов почти не было. Людмилу Ивановну уже никто не называл сердцем семьи, а вместо пухлых конвертов ей вручили тот самый общий букет.
Она сидела во главе стола притихшая, будто за вечер стала меньше и старше. Играть одновременно щедрую хозяйку, обиженную мать и великодушную благодетельницу больше не получалось. Гости улыбались вежливо, ели аккуратно, поддерживали разговор, но в их взглядах стояло одно и то же понимание: каждый уже знал, как именинница пыталась распорядиться чужими деньгами и незаметно залезть в чужие карманы.
Корона с неё упала. А под ней оказалась совсем не та величественная женщина, какой она хотела казаться.
Когда мы вернулись домой, Дмитрий долго молчал, развязывая галстук. Потом опустился на стул и тихо произнёс:
— Прости меня. Я едва не помог им забрать деньги, которые ты откладывала для нашей дочери. Мне нужно было сначала поговорить с тобой, а не объяснять тебе, почему ты якобы обязана платить.
Я просто кивнула.
С того дня любые просьбы его родни о деньгах разбивались о мою спокойную фразу: «Смета, цель и обоснование». Это правило касалось только наших общих средств. Накопления дочери больше вообще не становились темой для обсуждений.
В праздничных расчётах Людмилы Ивановны не сошлось лишь одно: чужие деньги так и не превратились в её собственные.