На этом её любопытство иссякло.
Я долго бродила вдоль набережной, пока пальцы не одеревенели от холода. Потом зашла в краеведческий музей: отдала сто шестьдесят грн, прошлась мимо старых прялок, расписной посуды и потемневших витрин, а после просто присела на мягкую скамью возле окна. Телефон молчал. Ни сообщений, ни звонков. В небольшой столовой я заказала суп, котлету и гречку; чек вышел на двести восемь грн.
Комната оказалась на третьем этаже, с видом на реку. Тяжёлый ключ с деревянным брелоком оттягивал карман. Радиатор потрескивал так, будто кто-то тихо перебирал внутри сухие ветки. Я опустилась на кровать, даже куртку не сняла.
В шесть сорок позвонил Андрей. Связь шипела, на заднем плане звякали тарелки.
— Не клюёт, — сообщил он вместо приветствия. — Ветер поднялся. Мужики в домике сидят, Алексеевич картошку жарит. Ты где?
— В номере. Батарея шумит.
— А день как прошёл?
— Гуляла. Смотрела. Ела.
— И всё?
— Да. Всё.
Он ненадолго затих.
— Елена, я же не запрещаю. Просто понять не могу. Если бы свадьба, покупка мебели, поездка к кому-то — тогда ясно. А так… Две тысячи восемьсот грн за «всё».
— У тебя две тысячи шестьсот, — ответила я. — Домик — тысяча двести, Алексеевичу на бензин — тысяча, ещё четыреста в общий котёл. И рыба всё равно не клюёт.
— Зато там компания.
— А у меня тишина.
— Тишина и дома бесплатно есть.
Он сказал это спокойно, без упрёка, почти разумно. Я выдержала паузу.
— Дома то телефон, то Дарья, то ты спрашиваешь, где носки.
— В нижнем ящике, — тут же сказал он.
— Я знаю, что в нижнем.
Он рассмеялся, и я тоже не удержалась. Но ни я, ни он так и не произнесли: «Ты прав».
Ещё весной я просила его об этом же, только осторожнее. Мы тогда стояли у раковины: Андрей мыл тарелки, я вытирала их полотенцем.
— Хочу на пару дней к реке. В соседний город.
— Поедем летом. Вдвоём.
— Вдвоём ты не поедешь. У тебя дача.
— Закончится сезон — выберемся.
Сезон закончился в сентябре.