А уже в октябре Андрей снова вытащил из шкафа рыболовные катушки.
В воскресенье утром, пока я натягивала свитер и собиралась спуститься вниз, телефон коротко звякнул. Писала Дарья. В сообщении было всего одно слово:
«Жива?»
«Жива. Иду завтракать», — ответила я.
Вместо ответа она прислала многоточие. И замолчала. Я почти увидела её: сидит у себя на кухне, держит телефон перед собой и в уме ещё раз пересчитывает те самые семь тысяч гривен.
Завтрак, как и предупреждала администратор, давали с семи до десяти. На подносе оказались каша, сырники и чай в гранёном стакане. Я съела всё до последней ложки и никуда не спешила. Потом отнесла на стойку ключ с деревянным брелоком в форме груши и до четырёх просто бродила по улицам. На рынке купила Кириллу банку мёда за триста пятьдесят гривен и убрала её в сумку — между свитером и домашними тапочками.
Поезд привёз меня домой к девяти вечера. В кухонном окне горел свет. Андрей сидел за столом в тёплом свитере. У двери стояла сумка-холодильник, на плите уже остывал чайник.
— Ну что? — поднял он на меня глаза. — Как съездила?
— Хорошо. А у тебя как?
— Три окуня на четверых. Отдал Михаилу Петровичу, он рыбу любит. Кстати, у подъезда спросил, как там твоя набережная. Я ему сказал: сам у неё спроси.
— Спасибо, — сказала я.
— Я ведь тебя не держал.
— Не держал. Ты задавал вопросы.
Я достала из сумки билеты и положила их на стол. Андрей взял один, покрутил в пальцах.
— Тысяча восемьсот.
— Да.
— Недёшево.
— Недёшево.
Он вернул билет на место.
— В следующий раз предупреди заранее. Хоть до вокзала отвезу.
— В пять утра?
— И в пять утра.
Я поставила банку мёда рядом с билетами. Андрей поднялся, взял с плиты чайник.
— Так всё-таки зачем тебе это было? — спросил он, разливая чай.
Я приняла у него чашку и промолчала.