Андрей, как и каждое утро с тех пор, как Полина пошла в первый класс, положил ей на самый край тарелки бутерброд — докторская колбаса, кружок огурца, всё как обычно.
Полина молча взяла тарелку и отодвинула её на другой конец стола.
Именно так убирают с соседнего сиденья чужую сумку в автобусе: без слов, но так, чтобы всем стало понятно.
Андрей перевёл взгляд на меня. Я зачем-то уставилась в телефон и открыла прогноз погоды.
— Полин, на улице минус два, — тихо сказал он. — Надень нормальную куртку, не эту тонкую.
Она поднялась, ополоснула чашку, перевернула её на сушилке. Бутерброд так и остался лежать возле края стола.
В прихожей коротко взвизгнула молния, потом хлопнула входная дверь.
— Пятнадцать лет, — произнесла я. — У всех, наверное, так бывает.
Андрей взял оставшийся бутерброд и съел его стоя, глядя в окно на мусорные контейнеры во дворе.
────────────────────────
Всё началось где-то к концу сентября, только тогда я ещё не смогла бы назвать это началом. Просто в нашей квартире вдруг стало заметно тише.
Раньше по субботам Андрей и Полина обязательно уходили вдвоём в маленькую пекарню возле метро. Они уверяли, что там «тот самый хлеб с кунжутом, тебе не понять». Я обычно слышала их ещё на лестничной площадке — по смеху, по перебиванию друг друга, по шагам.
А в октябре такого не случилось ни разу. Андрей однажды сам сходил в магазин у дома и вернулся с самым обычным батоном.
Потом появилась защёлка. Вернее, она и раньше была: когда Полине исполнилось двенадцать, она попросила прикрутить на дверь её комнаты щеколду. Андрей тогда прикрутил и сказал, что наличие защёлки всё равно не отменяет привычки стучать.
Три года про эту штуку никто будто не вспоминал. А теперь каждый вечер, примерно в восемь, из коридора доносился сухой металлический щелчок. Я уже различала его без всякого усилия — так же, как узнают звук лифта в своём подъезде.
На работе я поделилась этим с Тамарой. Та только отмахнулась: её сын в таком же возрасте почти полгода разговаривал одними «угу» и «нормально», а потом ничего, вырос и стал юристом.
Я успокоилась почти сразу, и от этого мне даже стало неловко. Мне очень хотелось, чтобы всё объяснялось возрастом, и я с облегчением поставила именно этот диагноз.
Андрею я повторяла: не приставай, не дави на неё.
Он отвечал: «Я и не давлю». И, если честно, действительно не давил.
Он вообще сделался каким-то осторожным во всём. Из-за стола вставал почти бесшумно, дверцы шкафчиков придерживал ладонью и закрывал мягко, без привычного стука.
А по вторникам и четвергам начал возвращаться позднее обычного. Объяснял коротко: «У директора совещания, опять затянули».
Я отметила это про себя и отложила в сторону, как ненужный пока чек: вдруг потом понадобится, а может, и нет.
В тот период я замечала многое, но ни одно с другим не соединяла. Курить он бросил ещё в августе, однако нервным стал только сейчас.
Пятилитровые бутылки с водой из магазина носить перестал. «Спина», — говорил он. И я сама ходила с хозяйственной тележкой.
Ещё он начал принимать какие-то белые таблетки. Делал вид, что ничего особенного: шуршал блистером только тогда, когда я отворачивалась к плите или выходила из кухни.
Но как-то вечером я обернулась слишком рано, раньше, чем он успел спрятать руку. Андрей застыл возле раковины, так и не отправив таблетку в рот.
— От давления, — поспешно сказал он, быстро проглотил её и отвёл глаза. — Ерунда. В сорок пять у всех бывает.
Я кивнула. Полина сидела рядом за столом с учебником биологии и подняла голову ровно в тот миг, когда он глотал таблетку. Она смотрела на него до тех пор, пока он не вышел из кухни.
Я решила, что она всё ещё злится из-за сигарет. В августе она прочитала ему целую лекцию про лёгкие, вред и ответственность. Он бросил, а она, наверное, ждала от него благодарности, а не раздражения.
Объяснение было слабым, но другого у меня не находилось. Зато это хотя бы не требовало никаких действий.
────────────────────────
В середине ноября классная руководительница написала в родительский чат, что у Полины «просела алгебра». У Полины, которая ещё в прошлом году ездила на областную олимпиаду.
Я увидела сообщение на работе, потом перечитала его в маршрутке, а вечером всё-таки подошла к её двери. В руках несла тарелку, потому что с тарелкой почему-то проще стучать.
— Полин, я ужин принесла.
— Я не хочу.
— Ты ведь и в школе не обедала. Мне Галина Юрьевна написала…
— Мам.
— Что происходит с алгеброй?
— Ничего.
— Как это «ничего», если учительница пишет…
— Мам. Пожалуйста. Просто оставь.
Это «пожалуйста» не прозвучало грубо. Будь оно злым, я бы хотя бы понимала, как реагировать.
Но она сказала так, как говорят в очереди в поликлинике, когда просят не толкаться: тихо, в сторону, не встречаясь глазами.
Я ещё немного постояла перед дверью с тарелкой в руках, потом опустила её на пол у порога.
Через час тарелка всё ещё стояла там. А когда я позже снова вышла в коридор, её уже не было.
────────────────────────
В четверг Андрей вернулся домой в начале одиннадцатого. Я к тому времени уже лежала в постели.
Слышала, как он долго мыл руки. Потом долго ничего не происходило: не щёлкнул чайник, не включился телевизор, не прозвучали шаги по кухне.
После этого в коридоре едва слышно скрипнул паркет, и квартира снова замерла.
Я не спала почти до без десяти двенадцать. Хотелось пить, но дело было не только в жажде.
Я поднялась и пошла на кухню в носках, не включая свет: свою квартиру я знала на ощупь.
Налила воду, уже поднесла стакан к губам и вдруг поняла, что в коридоре кто-то разговаривает.
Не в комнате Полины. Прямо у её двери.
Андрей говорил очень тихо, но у нас панельный дом — по-настоящему тихо в нём не бывает.
— Полин, открой. На пять минут.
— Нет.
— Я просто хочу…
— Ты сказал — до ноября. Сейчас ноябрь, пап. Тринадцатое число.
— Тише. Мама спит.
— Мама не спит. Она просто ничего не спрашивает.
Я поставила стакан на столешницу так аккуратно, словно от звука он мог треснуть.
Кран всё ещё был открыт, вода тонкой струйкой стекала в раковину. Я не закрыла её.
— Мне нужна ещё одна неделя, — сказал Андрей. — Всего неделя, Полин.
— Нет, — снова ответила она.
Голос у неё дрожал, но совсем не по-детски. Так может дрожать рука у человека, который слишком долго удерживал что-то тяжёлое.
— Я больше не могу сидеть с ней за одним столом. Или ты сам ей скажешь, или…
Она оборвала фразу. И почти сразу в коридоре, всего в нескольких шагах от кухни, скрипнула половица: Андрей повернулся в мою сторону.
Свет на кухне я так и не включила. Но спрятаться там было негде.
Андрей щёлкнул выключателем в коридоре, не на кухне. Жёлтый прямоугольник света лёг на линолеум и дотянулся до моих носков.
— Не спишь?
— Пить захотелось, — ответила я.