Вышло слишком поспешно, и я наконец закрутила кран. Андрей стоял в дверях кухни в растянутой старой футболке.
На лицо я не смотрела — уставилась на его ладони. Пустые. Сама не понимала, что именно надеялась там увидеть.
— Это Полина? — спросила я. — Мне показалось, вы с ней разговаривали.
— Да так, про поездку. У них класс собрался на выходные во Львов, я сказал, что пока рановато. — Он провёл рукой по шее, будто ворот давил. — Вот и обиделась. Давай не сейчас, потом обсудим.
Это его «потом» я знала лучше любого расписания. Я только кивнула, допила оставшуюся воду — там было всего пару глотков — и вернулась в постель.
В родительском чате ни о каком Львове никто не писал. Эту мелочь я тоже мысленно положила туда же, к чеку.
────────────────────────
В субботу утром Андрей ушёл в ванную, а мобильный оставил в прихожей — он лежал на зарядке возле ключницы.
Кодом у него до сих пор был пин от старой зарплатной карты. Я знала его уже лет десять, наверное, даже во сне набрала бы без ошибки.
Я открыла переписку — и уткнулась в пустоту. Всё было вычищено.
Почти всё. Осталось одно сообщение, видимо, он пропустил его второпях: «Андрей Сергеевич, комиссия согласовала, окно на четверг 17:40 подтверждаю. Светлана Николаевна».
В списке вызовов эта самая Светлана Николаевна повторялась девять раз. Почти каждый звонок — исходящий.
Большинство разговоров длились меньше минуты, секунд сорок. Но были и два длинных — такие, когда человек будто висит на линии, ждёт соединения или терпеливо пытается кого-то убедить.
Щёлкнула дверь ванной. Я успела вернуть телефон на место — даже повернула его под тем же углом, под которым он лежал до этого.
────────────────────────
Следующие пять дней я бродила по квартире и считала одно и то же, как заевшую считалку: девять звонков, четверг, 17:40.
Совещания у начальства не назначают на 17:40. В шесть все уже тянутся домой.
Нужно было просто спросить. Открыть рот и спросить. Но я молчала, потому что вопрос почти всегда тянет за собой ответ, а я не была уверена, что выдержу его.
В четверг я сказала начальнице, что мне срочно к стоматологу, доехала до конторы Андрея и встала у киосков напротив входа.
В пять двадцать он вышел. Без портфеля. В руке — тонкая пластиковая папка, сложенная пополам.
Я села в такси следом и впервые в жизни произнесла фразу, которая всегда казалась мне смешной и киношной:
— За той серой машиной.
Оказалось, что серая машина, как и все остальные, стоит в пробке и никуда героически не уносится. От этого мне почему-то стало смелее.
Андрей вышел у большого здания с зелёной вывеской: «Кардиоцентр». Перед входом он остановился.
Стоял долго. Так стоят перед водой, в которую не хочешь заходить, потому что знаешь: она ледяная. Потом всё-таки вошёл внутрь.
Я расплатилась с водителем и перешла через дорогу. Кардиоцентр.
У меня будто что-то оборвалось внутри. Что с ним? Сердце? Давление? Спина? Насколько серьёзно? Воздуха сразу стало мало.
Андрей и больница в моей голове никак не складывались в одну картину.
За двадцать лет он ни разу не уходил на больничный дольше чем на три дня — и то только с температурой и кашлем. Мозг отчаянно сопротивлялся, отказывался признавать очевидное.
Потом я всмотрелась внимательнее и заметила: здание большое, проходное, через него можно выйти во двор. Я ухватилась за эту мысль как за спасательный круг.
Ну конечно. Зайти через главный вход, выйти с другой стороны, свернуть в кафе за углом. Удобное прикрытие.
Для каких бы тайных дел это ни было, больницу редко выбирают местом свиданий. Но пусть уж лучше любовница. Пусть эта Светлана. Пусть чужая женщина и столик в кафе!
С изменой можно что-то делать. Кричать. Требовать объяснений. Делить посуду, квартиру, жизнь.
А если он выйдет оттуда с диагнозом и рецептами, мне придётся думать о том, что однажды он может не вернуться вовсе.
Я так яростно поверила в версию про измену, что мне даже полегчало. С таким вариантом хотя бы можно было существовать.
Я простояла напротив ещё минут двадцать, окончательно замёрзла и поехала домой.
────────────────────────
Дома свет горел только в комнате Полины. Было без четверти семь. Щеколда не щёлкнула, поэтому я постучала.
— Открыто.
Она сидела на кровати с ноутбуком на коленях, но экран был погасшим.
— Полин, нам нужно поговорить. Я слышала вас в понедельник.
— Во вторник.
— Что?
— Ты слышала нас в четверг. Тринадцатого. — Голос у неё был ровный, почти чужой. — Ты тогда стояла на кухне. Я слышала, как текла вода.
Я опустилась на край кровати. Полина чуть подвинулась, освобождая место, но на меня не посмотрела.
— Чего он от тебя добивается? До какого ноября? — Я старалась говорить мягко, спокойно, но получалось фальшиво, как у врача из справочной службы. — Полина, у папы кто-то есть?
Она ничего не сказала. Только смотрела на меня. Потом у неё дрогнули уголки губ — не от улыбки.
— Мам, ты… — начала она и осеклась. Я увидела, как у неё задрожал подбородок, как на коже выступила влага. — Я не могу. Правда не могу вот так с тобой разговаривать. Я каждый день смотрю тебе в глаза и вру, понимаешь? Каждый день! Поэтому я и закрываюсь на эту идиотскую задвижку. Потому что боюсь: ты зайдёшь, посмотришь на меня, а я разревусь и всё тебе выложу!
— Значит, есть.
— Я этого не говорила!
— Ты только что сказала.
— Я сказала, что вру!
Она резко вскочила с кровати, открыла шкаф, выдернула рюкзак и начала пихать туда вещи как попало: зарядку, худи, какой-то учебник.
Я схватила её за рукав и тут же отпустила, словно обожглась.
— Ты куда?
— К бабушке.
— Уже вечер.
— Семь часов, мам. Не надо. Пожалуйста, не иди за мной.
Дверь хлопнула. Впервые за три месяца — громко, по-настоящему, с ударом.
Я осталась одна посреди её комнаты. Здесь пахло её шампунем, на подоконнике стояла чашка с засохшим чаем, а сверху в нём плавала тонкая мутная плёнка.
────────────────────────
Андрей вернулся в половине десятого.
Я сидела на кухне в куртке, потому что так и не разделась после прихода домой. И сама не понимала почему.
— Где Полина?
— У твоей матери. Сама ушла. Сказала, что каждый день мне врёт.
Он на секунду прикрыл глаза. Потом открыл.
— Наташ…
— Кто такая Светлана Николаевна?
Он молчал так долго, что я услышала, как гудит холодильник.
— Ты рылась в моём телефоне.
— Ты не ответил.
— Это не то, о чём ты подумала.
— А о чём? — Я поднялась со стула. — Что мне вообще прикажешь думать? Ты врёшь мне по вторникам и четвергам, втянул в это пятнадцатилетнего ребёнка, у неё двойки на уроках, она шарахается от меня, а ты всё повторяешь своё «потом». Из-за тебя она теперь даже смотреть мне в глаза не может.