— Ты вообще осознаёшь, до чего довёл её?
— Осознаю.
— Ничего ты не осознаёшь! — у меня сорвался голос. — Если тебе настолько хорошо там, где ты пропадаешь по четвергам, так оставайся там. Правда. Собери сумку и уходи. У неё в мае экзамены, а мы здесь будем расхлёбывать…
— Наташ, не кричи. Прошу тебя.
Он произнёс это не зло, а как-то сипло, почти без сил. Затем снял с крючка куртку, будто и правда собирался выйти за дверь, но так и застыл на месте.
Левой ладонью он упёрся в дверной косяк. Несколько секунд стоял, опустив глаза в пол, и дышал ртом — часто, поверхностно, будто ему не хватало воздуха.
Я решила, что сейчас начнётся привычное: жалость к себе, тяжёлые вздохи, виноватое молчание. И сказала ещё какую-то фразу.
Какую именно — потом я пыталась восстановить десятки раз, но так и не смогла.
В прихожей зазвонил мой телефон. На экране высветилось: «Валентина Павловна».
Валентина Павловна никогда не тратила время на приветствия. Сразу переходила к сути. Но теперь её голос дрожал так, что я похолодела.
— Наталья? Вы где сейчас? Оба дома?
— Дома. Валентина Павловна, если Полина…
— Полина у меня. У неё истерика, я толком ничего разобрать не могу. Рыдает, кричит что-то про отца, про какие-то документы и больницу. Вызывайте такси и немедленно приезжайте. Жду вас обоих.
Она оборвала звонок. Андрей всё ещё стоял в куртке, держа руку на косяке.
— Мама? — спросил он.
— Велела приехать. Обоим.
Он молча кивнул и потянулся к ключам от машины. Я сама не поняла, почему успела схватить их первой.
— За руль сяду я.
Андрей за двадцать лет ни разу спокойно не уступал мне водительское место. Всегда одно и то же: «ты габариты не чувствуешь».
Но сейчас он сразу разжал пальцы. Без спора, без привычного «да ладно, я сам».
Я обратила на это внимание уже на светофоре. Заметила — и отложила в сторону, как очередную бумажку к общей кипе подозрительных чеков. Только таких «чеков» накопилось столько, что они уже не помещались ни в какой ящик.
Валентина Павловна жила на пятом этаже в доме без лифта. Андрей шёл следом за мной и на втором пролёте вдруг остановился.
— Шнурок.
Шнурок был завязан.
Я стояла на ступеньку выше и смотрела, как он наклоняется, как цепляется пальцами за перила, как тяжело и осторожно втягивает воздух.
Мне хотелось бросить: «Ну чего ты опять тянешь?» Но я промолчала. До сих пор не знаю почему.
Полина сидела у бабушки на кухне, в её шерстяных носках с оленями. Нос у неё был красный от слёз.
Валентина Павловна стояла возле плиты в домашнем халате и смотрела на нас так, как смотрят на чужую квитанцию, где сумма никак не сходится.
На столе лежала наполовину пустая пачка валерьянки. В кухне пахло лекарствами.
— Садитесь, — сказала она.
Не сел никто.
— Пап, — Полина сглотнула. — Покажи.
— Полин…
— Покажи ей сам. Иначе покажу я.
Андрей расстегнул куртку. Из внутреннего кармана он вынул ту пластиковую папку, которую я видела у него возле «Кардиоцентра».
Он расправил помятый угол и положил папку на клеёнку. Осторожно, почти бережно — как ставят на стол чашку, полную до краёв.
Я открыла её. Печать. Номер. Фамилия: «Колесников Андрей Сергеевич, 45 лет». Дата: двадцать первое августа.
Ниже тянулся медицинский текст, набитый латинскими словами. Я скользила по ним глазами, как по чужому ящику с инструментами, где среди всего железа нужно найти одну нужную вещь.
И остановилась на строке, выделенной жирным: «Расширение восходящего отдела аорты до 52 мм».
— Это сколько? — спросила я. — Это… много?
— Норма — до сорока, — ответила Полина. Голос у неё ещё ломался после плача. — Я смотрела.
Я дочитала лист до конца.
«Показано плановое оперативное лечение. Ограничение физической нагрузки. Контроль АД. Исключить курение». Подпись: «Врач-кардиолог Дроздова С. Н.».
Буквы перед глазами расплылись, превратились в серую дрожащую полосу. В ушах поднялся тонкий неприятный звон. Воздух на кухне вдруг стал плотным, вязким, и я не могла нормально вдохнуть.
Операция.
Сердце.
Аорта.
Мозг будто отказался принимать этот огромный, неподъёмный ужас целиком.
Чтобы не рухнуть прямо здесь, над клеёнкой с жёлтыми лимонами, я инстинктивно ухватилась за единственное, что ещё поддавалось хоть какой-то логике. За факты. За имена. За цифры.
— Светлана Николаевна, — произнесла я вслух.
— Врач, — тихо сказал Андрей. — Я неделями названивал в ординаторскую, добивался, чтобы комиссия утвердила квоту на этот год. По вторникам проходил КТ и эхо, по четвергам ловил её в центре между операциями, чтобы она посмотрела результаты. Когда появилось место, она сама написала.
Я подняла на него глаза. Нужно было сказать что-то важное, настоящее, человеческое. Но из меня вырвалось совершенно другое:
— Двадцать первое августа.
— Да.
— Ты на следующий день бросил курить.
Он ничего не ответил.
Валентина Павловна наконец опустилась на табуретку. Тяжело, будто у неё разом подкосились ноги. Обе ладони легли на колени.
— А я ведь думала… — сказала я и вдруг услышала собственный голос со стороны, чужой и плоский. — Я думала…
— Что? — спросила Полина.
Я не смогла выдавить ни слова. Смотрела только на клеёнку: на мелкие лимоны, на круглый след от кружки, на край пластиковой папки.
— Наталья, — резко сказала Валентина Павловна, коротко и жёстко, как одёргивают собаку, уже сделавшую лужу на полу.
Андрей не шелохнулся.
— Ты сказала мне уйти, — произнёс он. — Полчаса назад.
— Я не знала.
— Я понимаю, что ты не знала.
— Почему ты молчал? — голос сам полез вверх, и я уже не могла его удержать. — Три месяца, Андрей! Три месяца! Почему наш ребёнок знал, а я…
— Я хотел сначала всё разложить по полкам. Получить квоту, понять, сколько придётся доплачивать, что делать с ипотекой, как брать отпуск без…
Он запнулся. Замолчал. Потом начал снова, медленнее:
— Чтобы стало ясно, как действовать. Чтобы я пришёл к тебе не со словами «у меня беда», а с готовым планом.
— Значит, мне полагался план.
— Я думал, тебе так будет проще.
— Мне. Проще.
— Мам, — тихо сказала Полина.
— Нет, подожди. — Я повернулась к ней. — Ему ты обещала молчать. А мне ты что обещала? Ты три месяца…
— Я нашла это в сентябре! — Полина резко вскочила, и стул с визгом проехал по линолеуму. — Когда в августе я ругалась с ним из-за лёгких, я ещё ничего не знала! А потом, в сентябре, он бросил куртку в прихожей не на крючок, она упала, и папка вывалилась из внутреннего кармана. Я хотела просто поднять, а листы раскрылись.
Она задохнулась, сжала пальцы в кулаки и продолжила уже тише:
— Я прочитала. Потом он пришёл, и я спросила. А он попросил меня пока никому не говорить.