— Маме — ни слова, я сам скажу, только дай мне до ноября, — выдохнула Полина, будто повторяла чужие слова, застрявшие в горле. — Я и ждала. А он всё время: «Ещё немного», «ещё неделя». И снова неделя, и опять неделя. А потом я садилась с вами ужинать, ты спрашивала про школу, я отвечала: «Да всё нормально», и у меня внутри…
Она замолчала, судорожно втянула воздух.
— Я не хотела сделать хуже. Просто больше не могла тебе лгать.
— Понимаю, — сказала я.
— Нет, не понимаешь. — Она с силой провела ладонью под носом, сердито, почти по-детски. — Самое глупое знаешь что? Я всё думала: ну сейчас ты догадаешься. Вот сейчас точно заметишь. Он же таблетки от тебя прятал. А когда ты однажды увидела, ты просто кивнула. Ты ведь видела, мам.
Я действительно видела. Маленькую белую таблетку у него на ладони.
Он тогда повернулся к раковине, будто хотел спрятать её в кулаке, а я стояла сзади и спросила: «Это от чего?» Потом молча приняла его «ерунда» и даже кивнула, словно этого было достаточно.
— Видела, — ответила я.
И больше ни одного слова из себя выдавить не смогла.
────────────────────────
Спустя два дня на плановый визит к кардиологу мы отправились уже все вместе.
Полина произнесла: «Я тоже пойду» так ровно и твёрдо, что возражать никому даже в голову не пришло.
Светлана Николаевна оказалась маленькой женщиной в массивной оправе, из-за которой её глаза казались особенно внимательными.
Я смотрела на неё и вспоминала, какой представляла её себе все эти дни после прошлой субботы. В моём воображении она была то строгой, то равнодушной, то почти спасительницей. Настоящая же просто достала лист бумаги и ручку.
Сначала она схематично нарисовала аорту — нормальную. Потом рядом изобразила такую же, только расширенную, и спокойно объяснила: затягивать нельзя, но и впадать в ужас не нужно. Операция будет плановой, хирург — опытный, ситуация серьёзная, но понятная.
— Спрашивайте, — сказала она, повернувшись ко мне. — Всё, что вас тревожит.
Я раскрыла блокнот. Утром я вписала туда двадцать три вопроса.
Андрей бросил взгляд на страницы, но ничего не сказал.
Я задала все двадцать три. Светлана Николаевна ответила на каждый — даже на тот, который я потом сама же зачеркнула от стыда: можно ли Андрею подхватить Полину на руки, если она вдруг поскользнётся или упадёт. У Полины дрогнул уголок губ, но она промолчала.
Дату операции назначили на семнадцатое декабря. Квота закрывала саму операцию, но расходные материалы, палата получше и восстановление после выписки оставались на нас.
В тот же вечер я устроилась за кухонным столом с калькулятором — так же, как на работе в конце квартала, когда нужно свести всё до последней цифры. Передо мной легли ипотека, накопления, ожидаемая январская премия.
Андрей сидел напротив. На этот раз он не захлопывал ноутбук и не делал вид, что всё решится само. По расчётам выходило: справимся, если перенести ремонт в ванной и не ехать к моим на Новый год.
— Мне надо было ещё в августе всё тебе показать, — сказал он негромко. — Просто принести и положить перед тобой.
— Да, — ответила я.
Сказать «ничего страшного» я не смогла. Потому что страшно было.
Фразу «иди живи там» я больше не произносила. Андрей тоже ни разу о ней не вспомнил вслух. Но я знала, что он помнит. А он, кажется, понимал, что я это знаю.
Эти слова сидели между нами на кухне, как лишний стул, который всем мешает, но никто не решается вынести.
С Полиной всё налаживалось медленнее. Ещё пару недель в её комнате щёлкала защёлка.
Я перестала оставлять тарелки у двери. Вместо этого стучала и говорила:
— Я на кухне. Если что — приходи.
Однажды она пришла сама. Села напротив, повертела в руках солонку и, не глядя на меня, сказала:
— Я не сержусь. Только не делай вид.
— Какой вид?
— Что всё в порядке.
Я пообещала. Потом ещё не раз ловила себя на том, что уже готова произнести привычное «нормально», и закрывала рот.
К январю алгебру Полина подтянула. Репетитор приходил по вторникам, деньги на него мы всё-таки нашли.
────────────────────────
Операция длилась семь часов. Всё это время я просидела в коридоре рядом с Валентиной Павловной.
Она вязала что-то серое, бесформенное, без всякого рисунка, и два раза распускала полотно почти до середины.
На шестом часу она достала из сумки бутерброд с докторской колбасой. Я съела половину и не почувствовала ни соли, ни хлеба, ни вкуса вообще.
Хирург вышел в начале пятого. На нём была смятая шапочка, лицо усталое, голос спокойный. Он сказал, что всё прошло так, как и планировали.
Я поднялась, но тут же опустилась обратно: ноги вдруг оказались чужими, ватными.
На следующий день меня пустили в реанимацию. Андрей лежал серый, с трубкой под носом, и первое, что прошептал, едва меня увидев:
— Полина как?
Полина стояла у меня за спиной. Потом шагнула к кровати, осторожно взяла его за мизинец — единственный палец без датчика — и ничего не сказала.
Я вышла в коридор.
Врачи говорили, что результат хороший, но осторожный. Три недели в больнице, потом полгода — ничего тяжелее трёх килограммов, контроль каждые три месяца.
Пятилитровые бутыли с водой я теперь таскала сама. И ни разу не подумала об этом как о поводе для обиды.
Полина ездила к нему через день. Сидела рядом примерно час и читала вслух биологию — будто готовилась для себя, а не для него. Андрей слушал.
Разговаривали они мало, неловко, с паузами. Я к ним не заходила, ждала снаружи.
Однажды дверь осталась приоткрытой, и я услышала, как Андрей сказал:
— Прости, что всё так получилось.
— Угу, — ответила Полина.
Потом помолчала и добавила:
— Когда тебя выпишут, ты будешь сам мне всё рассказывать. Про анализы. Про врачей. Вообще всё.
— Всё, — сказал он.
В феврале Тамара всплеснула руками и повторила своё:
— Ну я же говорила: возраст. Кто мог знать?
Я спорить не стала.
Но ночью, сидя на кухне, снова вспомнила ту белую таблетку на Андреевой ладони и свой вопрос: «От чего?» В тот момент я ждала любого ответа, кроме настоящего.
Спросить ещё раз было совсем не трудно. Просто неудобно.
Когда это «возраст», можно только ждать. А когда это таблетка и прятаные бумажки, нужно подниматься и что-то делать. Я тогда выбрала ждать.
Это не сделало меня виноватой в его аорте. Но свои три месяца молчания я теперь знала очень хорошо. Почти по именам.
────────────────────────
В марте Андрею разрешили прогулки.
В первую же субботу за завтраком он, не отрывая взгляда от кружки с чаем, сказал:
— Хлеб надо купить.
— В пекарню, — тут же отозвалась Полина, даже головы не подняв.
— Угу.
Они оба посмотрели на меня.
— Пойдёшь? — спросила Полина.
Не «с нами». Просто: «пойдёшь?»
Мы шли медленно. Андрей держался ближе к стенам домов и у светофора стоял чуть дольше, чем требовалось. Я шла на полшага позади.
В пекарне пахло так, как пахнет только в пекарнях: тёплой коркой, дрожжами и чем-то домашним. Перед нами в очереди было три человека.
Андрей выбрал батон с кунжутом и сам расплатился, хотя я уже потянулась к кошельку.
На улице Полина отломила горбушку и протянула мне:
— Только ты всё равно не поймёшь.
Хлеб был тёплый. Кунжут осыпался мне на куртку. Обычный хлеб — хлеб как хлеб.
Я прожевала и честно сказала:
— Пока не понимаю.
Андрей коротко рассмеялся и тут же придержал рукой грудь. Полина засмеялась следом, чуть позже него.
Я отломила себе ещё кусок.