Ключ пролежал у Марии в сумке почти четыре недели. Каждый раз, когда она нащупывала кошелёк или вынимала телефон, пальцы задевали холодный неровный край металла. Самый обыкновенный ключ — латунный, немного стёртый, с колечком, обмотанным синей изолентой. Ольга вообще любила перематывать изолентой всё, что попадалось под руку, потому что обычный скотч презрительно называла «детской ерундой».
Мария не представляла, что именно ждёт её за той дверью. Ольга сказала только одно:
— Придёшь через месяц. Раньше не суйся.
И Мария ждала.
Ждала, хотя по вечерам ложилась на узкую кровать в съёмной комнатушке, слушала, как за стеной Виктор Павлович врубает телевизор так, будто живёт один во всём доме, и снова прокручивала в голове один и тот же вопрос: зачем? Что Ольга придумала? Почему нельзя было сказать прямо, по-человечески? Почему она бросила эту фразу на бегу и уехала, даже не оглянувшись?
София, её дочка, спала рядом на раскладушке. Рыжеватые завитки рассыпались по подушке, веснушчатый носик смешно морщился во сне. Ей было всего шесть. В этом возрасте мир ещё кажется честным и добрым. В шесть лет мама способна на всё, а комната в коммуналке с мелкими цветочками на выцветших обоях вполне может сойти за настоящий дом — если рядом любимый плюшевый заяц и мягко светит ночник.
Мария так смотреть на жизнь уже не умела.
Она видела другое: потолок, испещрённый трещинами, похожими на разветвления реки на карте; батарею, которая едва теплилась, хотя на дворе стоял февраль; хозяйку Раису Витольдовну, уже дважды аккуратно намекнувшую, что плата за комнату скоро вырастет. На третий раз, Мария понимала, намёков уже не будет. Ей просто скажут: «Подыскивайте себе другое место».
Она работала бухгалтером в строительной фирме и получала около пятнадцати тысяч гривен. После развода с Дмитрием, случившегося полтора года назад, все накопления растаяли за четыре месяца. С тех пор каждая гривна была заранее расписана и пристроена.
Но дело было даже не в деньгах.
Дело было в Ольге.
В той самой Ольге, с которой они познакомились ещё на первом курсе. Обе тогда опоздали на экономическую теорию и буквально столкнулись у дверей аудитории. Ольга была в дублёнке явно не своего размера, с короткой стрижкой и таким видом, будто весь мир лично ей задолжал и теперь уклоняется от оплаты. Она была выше Марии почти на голову, широкоскулой, темноглазой. И глаза у неё были такие, что при них врать почему-то не хотелось.
— Ну чего встала? Заходи, — бросила тогда Ольга.
Это были первые слова, которые Мария от неё услышала. Она вошла, села рядом, и следующие четырнадцать лет уже с трудом представляла свою жизнь без этого низкого, уверенного, чуть командирского голоса в телефонной трубке.
Ольга никогда не любила лишних нежностей.
Когда Мария на третьем курсе захлёбывалась слезами из-за какого-то парня, Ольга пришла с пирожками с капустой, поставила пакет на стол и сказала:
— Сначала поешь. Потом будешь рыдать. На пустой желудок страдать вредно.
Когда Мария выходила замуж за Дмитрия, Ольга появилась на свадьбе, почти весь вечер молчала, а уже потом, на лестничной площадке, крепко обняла её и тихо сказала:
— Если вдруг что — я рядом. Всегда.
Тогда Мария не поняла, что означает это «если вдруг что». Поняла только спустя девять лет, когда Дмитрий ушёл к Екатерине из отдела логистики, забрал машину и оставил ей дочь.
Ольга приехала в тот же вечер. Привезла детское одеяло, большую коробку макарон и бутылку вина.
— Вино потом, — сказала она без предисловий. — Сейчас собирай вещи. Я нашла тебе комнату.
Комнату она действительно нашла. Ту самую — с цветастыми обоями, тесной кроватью и соседом Виктором Павловичем за стенкой. Не райские хоромы, конечно. Но крыша над головой. Мария переехала за два дня. Ольга таскала коробки, поднималась и спускалась по лестнице, ни разу не спросив: «Как ты?» Просто делала то, что было нужно. Потом заварила чай из пакетика на чужой кухне, где пахло старым маслом и кошачьим кормом, и произнесла:
— Это временно. Слышишь меня? Вре-мен-но.
Так было полтора года назад.
С тех пор это «временно» незаметно стало постоянным. А Ольга начала появляться всё реже. Не потому, что стала равнодушной, — Мария это чувствовала кожей, тем странным внутренним чутьём, которое появляется, когда знаешь человека больше десяти лет. Нет, Ольга не отдалилась. Она что-то прятала.
Первый тревожный звоночек прозвучал в ноябре.
Они встретились в кафе неподалёку от работы Марии. Место было дешёвое: пластиковые столы, липкие подносы и кофе, после которого во рту оставалась горечь. Ольга вместо привычного капучино заказала чай с лимоном. И всё время кашляла — глухо, тяжело, прикрывая рот тыльной стороной ладони.
— Простыла? — спросила Мария.
— Угу. На работе продуло.
Ольга трудилась дизайнером интерьеров в небольшой студии на окраине города. Ездила по объектам, чертила планировки, подбирала оттенки, спорила с заказчиками о плитке и светильниках. Когда-то она мечтала открыть собственное бюро, но жизнь пошла иначе, и со временем она просто перестала об этом говорить.
Мария тогда не стала допытываться насчёт кашля. То ли пожалела подругу. То ли испугалась услышать что-то, к чему была не готова. Теперь уже трудно было понять.
Второй звоночек прозвенел в декабре.
Ольга зашла к ним в гости и принесла Софии большой набор фломастеров вместе с альбомом для рисования. Девочка обрадовалась, тут же забралась на подоконник и принялась выводить что-то яркое на первом листе. А Ольга вдруг, не сводя с неё взгляда, спросила:
— Какой цвет ей нравится больше всех?
Мария удивлённо посмотрела на подругу. Вопрос прозвучал странно, но она всё же ответила:
— Жёлтый. Она им всё рисует. Солнце, цветы, кошек. У неё даже дождь бывает жёлтым.
Ольга медленно кивнула. Потом начала барабанить пальцами по колену — быстро-быстро, как всегда делала, когда напряжённо о чём-то думала. Этот дробный стук напоминал капли дождя по жестяному карнизу.
— А ты? — вдруг спросила она. — Так и не вернулась к рисованию?
Мария отвела глаза.
Рисование было её старой, плохо зажившей раной. В институте она ходила на курсы акварели. Преподаватель, сухонький старик в берете, однажды сказал ей: «У вас есть глаз, Мария. Настоящий. Вы умеете видеть свет». Потом появился Дмитрий, потом родилась София, потом началась бесконечная работа, и акварель осталась где-то в другой жизни — рядом с тем стариком в берете и запахом мокрой бумаги.
— Некогда, — произнесла Мария.
Это было её привычное слово-защита.
Ольга посмотрела на неё пристально и долго. Карие глаза чуть сузились, между бровями легла резкая складка.
— Некогда, — повторила она.
Не как вопрос. Скорее как приговор.
Третий звоночек случился в январе.
Ольга позвонила и сообщила, что уезжает.
Мария в тот момент стояла на общей кухне коммуналки. Виктор Павлович жарил яичницу на соседней конфорке, масло сердито шипело и разлеталось мелкими горячими брызгами по плите. Голос Ольги в трубке был ровным, почти сухим, будто проведённым по линейке.
— Я уезжаю на какое-то время. Куда — не спрашивай. Потом объясню.
— Оля, что произошло?
— Ничего не произошло. Дела.
— Какие ещё дела? Ты вообще нормально себя чувствуешь? Кашель прошёл?
На том конце повисла пауза. Совсем короткая, но Мария успела её услышать. В этой паузе было что-то тяжёлое, глухое, такое, чему Ольга явно не собиралась давать название.
— Прошёл, — наконец сказала она. — Слушай внимательно. Я оставлю тебе ключ от квартиры. Завтра заберёшь его у Алёны.