— Она из соседнего подъезда. В квартиру зайдёшь через месяц. Ни днём раньше. Ясно?
— Оля, но почему…
— Ясно? — перебила она.
В голосе снова прозвучала та самая стальная интонация, при которой невольно расправляешь плечи и перестаёшь спорить.
— Ясно, — тихо сказала Мария.
— Вот и умница. Софии передай привет.
Связь оборвалась. Мария ещё какое-то время стояла, прижимая телефон к уху, хотя в трубке уже шли короткие гудки. На кухне Виктор Павлович перевернул яичницу и недовольно буркнул:
— Вот же зараза, подгорает.
На другой день Алёна, немолодая соседка с измученным, словно у старой черепахи, лицом, протянула Марии маленький прозрачный пакетик.
— Ольга просила тебе отдать. Сказала, ты поймёшь, что с этим делать.
Мария взяла пакет. Внутри лежал самый обычный ключ: латунный, с кольцом из синей изоленты. Металл ещё хранил тепло чужих пальцев.
Тепло Ольгиной руки.
Первая неделя будто провалилась в серый туман. Мария ходила на работу, забирала Софию из детского сада, варила ужин, сводила дебет с кредитом в бесконечных таблицах и всё время думала о ключе. Он лежал в боковом отделении сумки, и каждый раз, когда она застёгивала молнию, пальцы сами находили холодную латунь.
Ольге она звонила три раза.
В первый раз та ответила почти сразу, но говорила отрывисто:
— Жива. Занята. Пока не звони.
Голос у неё был сиплый, будто она долго молчала или разговаривала через силу. Где-то рядом ровно гудело что-то механическое — то ли вентиляция, то ли кондиционер.
Во второй раз Ольга не взяла трубку. Перезвонила сама только спустя два часа.
— Прости, не могла говорить. У меня всё в порядке. Как София?
— Нарисовала тебе открытку. Там жёлтое солнце и два человечка.
Ольга коротко рассмеялась. Смех выскочил неожиданно, как будто сам по себе, и она сразу же попыталась спрятать его обратно.
— Не выбрасывай. Потом заберу.
Третий звонок Мария сделала ближе к концу второй недели. Ольга не ответила. И больше не перезвонила.
Вот тогда Мария по-настоящему испугалась.
Этот страх не был громким, не бил в грудь паникой. Он подкрадывался медленно, как сырость расползается по стене. Будто пол под ногами остался на месте, но стал тоньше, непрочнее, ненадёжнее. Мария снова и снова вспоминала тот кашель. Прищур Ольги в кафе. Чай вместо привычного капучино. Вопрос о любимом цвете Софии. Мелочи складывались одна к другой, вытягивались в тревожную цепочку, и эта цепочка Марии совсем не нравилась.
Потом состоялся ещё один разговор — уже не голосом, а в сообщениях.
Ольга написала: «Не переживай. Всё идёт как надо. Через две недели зайдёшь».
Мария сразу ответила: «Оля, скажи честно. Ты больна?»
Сообщение было прочитано почти сразу. Но ответ пришёл только через сорок минут.
«Зайдёшь через две недели. Там всё поймёшь. И Софию возьми с собой».
Софию? Зачем? Для чего вести шестилетнего ребёнка в пустую квартиру?
Мария перечитывала эти строки каждый вечер. Буквы на экране были самыми обычными, но за ними стояло нечто большое, тяжёлое, не высказанное вслух. Что именно — Мария не могла понять.
Прошла третья неделя. Потом четвёртая. Февраль доживал последние дни, сугробы потемнели, с крыш закапала талая вода. Мария считала дни почти физически, будто перекладывала камешки из одной ладони в другую. На работе она ошиблась в отчёте, перепутала две строки в ведомости, и грузный Игорь Сергеевич поднял на неё глаза поверх очков.
— Кравцова, ты вообще здесь?
— Здесь, — ответила Мария.
Хотя мыслями она стояла перед закрытой дверью Ольгиной квартиры и сжимала в кулаке ключ с синей изолентой.
Первого марта Мария открыла глаза и сразу поняла: день пришёл. Ровно месяц. Теперь можно.
Софии она надела чистую кофточку с котом. Сама быстро застегнула пальто, намотала шарф, сунула ноги в ботинки. Перед выходом ещё раз проверила сумку. Ключ был на месте. Зубчатый край, латунь, синяя изолента. Всё.
От коммуналки до Ольгиного дома ехать было минут двадцать. Автобус номер сорок два, остановка «Парковая». За четырнадцать лет дружбы Мария проделывала этот путь бесчисленное количество раз: сначала к Ольге в общежитие, потом в съёмную студию, позже — в однокомнатную квартиру на третьем этаже кирпичной пятиэтажки. Ольга всегда жила одна. Мужчины в её жизни появлялись и исчезали, а квартира оставалась неизменной: маленькая, с высоким потолком и широким подоконником, где неизменно стоял кактус по имени Борис.
Автобус дёрнулся, затормозил у остановки. Мария крепче взяла Софию за руку.
— Мам, мы к тёте Оле? — спросила девочка.
— Да, солнышко.
— А она дома?
Мария не ответила. София больше не спрашивала. Удивительно мудрый ребёнок. Порой даже слишком мудрый для своих шести лет.
В подъезде пахло так, как пахнет почти во всех старых домах: побелкой, кошками и какой-то тихой, застарелой грустью. Мария поднималась по лестнице, и каждый её шаг гулко отдавался в пустом пролёте. Третий этаж. Девятая квартира. Коричневая дверь, обитая дерматином с ромбами.
Чуть ниже глазка был приклеен жёлтый квадратный стикер. На нём крупным Ольгиным почерком, заваливающимся влево, словно буквы шли навстречу ветру, было написано:
«Не бойся. Заходи».
У Марии дрогнули пальцы. Она достала ключ, вставила его в замочную скважину и повернула.
Дверь поддалась легко, почти бесшумно. Раньше она всегда скрипела, и Ольга каждый раз обещала наконец-то смазать петли.
Первым Мария почувствовала запах. Не пыльный дух пустого жилья и не затхлость закрытых комнат. В воздухе стояли свежая краска, едва заметная лаванда и ещё что-то тёплое, древесное. Так пахнут квартиры после ремонта, когда всё вокруг новое, ещё не тронутое бытом, а стены будто помнят движение малярного валика.
Мария застыла на пороге.
Квартира изменилась. Нет, этого слова было мало. Она стала совершенно другой. До неузнаваемости.
В прихожей стены теперь были окрашены в мягкий бежевый оттенок. Прежние тяжёлые полосатые обои, доставшиеся ещё от старых хозяев, исчезли. Вместо них — ровная гладкая поверхность. Справа от входа висела деревянная вешалка с тремя крючками: два взрослых и один маленький.
Детский.
Мария судорожно сглотнула.
— Мам, как тут красиво! — София выскользнула из её ладони и шагнула в квартиру.
Мария вошла следом. Узкий коридор, несколько шагов до комнаты. Эту однушку она знала почти с закрытыми глазами: прямоугольная комната, окно на юг. Раньше здесь стояли Ольгин диван, книжный стеллаж и рабочий стол, заваленный каталогами и образцами тканей.
Теперь дивана не было. Стеллаж исчез. Стол тоже.
Комната оказалась разделена на две зоны. Справа, ближе к окну, стояла кровать с нежно-голубым покрывалом, а по обе стороны от неё — две небольшие тумбочки. Слева, у стены, был устроен детский уголок: низкая кроватка с бортиком, столик для рисования, полка с книжками.
И на этой полке, прямо на самом заметном месте, сидел плюшевый заяц. Новый, чистый, ярко-жёлтый.
Жёлтый. Любимый цвет Софии.
Мария прикрыла рот ладонью.
София уже подбежала к полке, схватила зайца и прижала его к себе.
— Мам! Мамочка, смотри! Он жёлтый!
Мария не смогла произнести ни слова. Горло сжалось так, что воздух проходил с трудом, словно через узкую трубочку. Она стояла посреди комнаты и смотрела то на голубое покрывало, то на маленький столик, то на детские книги, пытаясь заставить себя понять, что здесь произошло. В голове одна за другой возникали возможные версии.