Теперь она видела всё без прикрас: у той помощи были условия, просто их тогда никто не произнес вслух, а расплатиться по ним почему-то потребовали именно сейчас.
Мария не повысила голос. Даже наоборот — заговорила настолько ровно и холодно, что от этой спокойной жесткости Ольгу Викторовну и Дмитрия словно передернуло еще сильнее.
— Ольга Викторовна, — Мария выдержала взгляд свекрови, не отводя глаз. — Я действительно признательна вам за то, что в свое время вы дали нам возможность пожить у вас. Но первый взнос мы с Дмитрием собрали сами. Я тогда работала почти без выходных, он тоже брал подработки. Вы называли это семейной поддержкой. Если теперь вы хотите представить те три года как аренду — пожалуйста, давайте переведем разговор в цифры.
Она взяла со стола телефон и открыла калькулятор.
— В то время однокомнатная квартира без ремонта в том районе стоила примерно шесть тысяч гривен в месяц. Три года — это тридцать шесть месяцев. Получается двести шестнадцать тысяч гривен. Завтра я оформлю кредит на себя и перечислю вам эту сумму. Хотите — добавлю компенсацию за инфляцию. Но дачу бабушки я продавать не стану. И квартиру Игорю покупать тоже не буду. На этом вопрос закрыт.
Ольга Викторовна побагровела так, будто ей не просто возразили, а нанесли личное оскорбление. Она резко схватила сумку, задела стул, тот с грохотом качнулся на ножках.
— Больше я сюда ни ногой! — выпалила она.
Входная дверь хлопнула так, что в серванте тонко дрогнули стекла.
С того самого вечера существование Марии в собственной квартире превратилось в проверку на выдержку. Дмитрий окончательно занял сторону матери. Началась глухая осада — без громких скандалов, но с постоянным давлением, с холодной демонстративностью и мелкой, выматывающей пассивной агрессией. Разговоры стали короткими и колючими: «Где моя рубашка?», «Я уже ел», «Свет выключи».
Дмитрий показательно ушел спать в гостиную на диван. По вечерам он возвращался с работы, проходил мимо жены так, будто ее не существовало, доставал продукты, купленные лично им, готовил себе ужин и ел в одиночестве, не поднимая глаз от телефона. Каждый его тяжелый вздох, каждый резкий хлопок дверцей шкафа, каждое молчаливое движение говорили одно и то же: «Ты предала нас. Ты думаешь только о себе».
Он явно ждал, что Мария не выдержит. Что ее задавит чувство вины, что она начнет оправдываться, плакать, просить прощения и в итоге сама принесет документы на продажу дома, лишь бы вернуть прежний мир.
Так прошло две недели. Тишина в квартире стала такой плотной, что давила сильнее любого крика.
В пятницу вечером Дмитрий вернулся домой и, зайдя на кухню, увидел на столе аккуратно сложенную папку с бумагами. Сверху лежала свежая выписка из реестра недвижимости. Мария полностью переоформила дачу на себя, перевела коммунальные счета и уже подписала договор с клининговой службой, чтобы привести дом в порядок перед сдачей.
Для Дмитрия это оказалось последней каплей. Его надежда на то, что жену еще можно продавить молчанием и обидой, рассыпалась в одно мгновение. Он ворвался в спальню, где Мария спокойно сидела с книгой.
— Значит, ты всё-таки сделала по-своему? — процедил он, потрясая документами. — Тебе плевать на меня? На мою мать? На всё, что для нас когда-то сделали?
Мария закрыла книгу, положила ее рядом и посмотрела на мужа без страха и без раскаяния.
— Я распорядилась тем, что принадлежит мне, так, как считаю правильным для защиты своей семьи, — сказала она. — Очень жаль, что ты, похоже, больше не считаешь себя ее частью.
Дмитрий сорвался. Злость, которую он копил эти дни, вырвалась наружу фразой, после которой между ними что-то окончательно треснуло:
— Какая еще семья?! Я думал, что женился на нормальной женщине, которая умеет быть благодарной, а ты оказалась холодной, расчетливой и жадной! Для тебя какой-то участок земли важнее живых людей! Мама была права: ты всегда гребла только под себя!
После этих слов Мария вдруг с болезненной ясностью поняла: в этой семье ее принимали и называли «своей» лишь до тех пор, пока она была удобной, покорной и готовой безропотно оплачивать чужие долги, которые ей задним числом записывали в обязанность.
Она медленно поднялась с кровати и подошла к Дмитрию почти вплотную.
— Сядь, — произнесла Мария негромко, но с такой сталью в голосе, что спорить с ней в эту минуту было невозможно.