— Начиная с этой зарплаты — каждый сам по себе. Я больше не собираюсь тебя тянуть, — произнёс Игорь и отодвинул от себя тарелку так резко, словно вместе с ней отталкивал всю их прежнюю семейную привычку жить сообща.
Марина в этот момент как раз собиралась долить ему борща. Половник застыл над тарелкой, и тёмно-красная капля сорвалась на белую скатерть. Она автоматически приложила к пятну салфетку — спокойно, по-домашнему, будто ничего особенного не произошло. Только внутри у неё на миг всё замерло. Даже не больно стало. Просто холодно и предельно понятно.
— Меня тянуть? — тихо уточнила она.
— Именно. Тебя. Еда, квартира, твои покупки, какие-то подарки всем подряд. Деньги исчезают, и непонятно, на что.
Игорь говорил так, будто репетировал эту речь не один день. По его лицу было заметно: он ожидал слёз, упрёков, затяжного скандала, после которого можно будет с измученным видом сказать друзьям: «Ну вот, попробуй с женщиной обсуди финансы». Марина смотрела на него через стол и почему-то вспоминала совсем другое: как утром выглаживала ему рубашку, потому что он проспал; как отправляла его матери, Людмиле Викторовне, пять тысяч гривен «до пенсии»; как после работы тащилась в магазин за мясом к воскресному обеду, на который собиралась приехать его родня.
— Ладно, — произнесла она.
Игорь растерянно моргнул.
— Что — ладно?
— Раздельно — значит раздельно. С завтрашнего дня. Только по-настоящему, Игорь. Не для красивых слов.
Он попытался усмехнуться, но прежней самоуверенности в этой усмешке уже не было.
Марина поднялась, взяла свою тарелку и вышла на кухню. Борщ, который ещё минуту назад считался общим ужином, она перелила в пластиковый контейнер и сверху приклеила стикер: «Марина». Такие бумажки у неё лежали в ящике ещё со времён работы в ЦНАПе, где она привыкла подписывать всё подряд: папки, архивные коробки, забытые посетителями ключи. У порядка должны быть границы, иначе чужим начинают пользоваться как своим и делают вид, будто так и было всегда.
Игорь зарабатывал примерно семьдесят тысяч гривен, из них двадцать две уходили на автокредит. Машину он называл семейной, хотя Марина почти ею не пользовалась: до ЦНАПа ездила автобусом, потому что парковку возле работы занимали ещё с утра. У самой Марины выходило девяносто пять тысяч, иногда больше — если давали премии. Но эти деньги нигде не задерживались. Коммунальные платежи, продукты, лекарства для свекрови, подарки племянникам Игоря, тетради и канцтовары детям его сестры, когда та в очередной раз «временно не успевала». Всё это списывалось с Марининой карты так привычно и незаметно, что Игорь, похоже, искренне верил: именно его зарплата держит их дом.
На следующее утро он появился на кухне заспанный и тут же нахмурился. На столе стояла одна чашка кофе, одна тарелка с омлетом и один тост. Марина уже ела, одновременно просматривая рабочие сообщения в телефоне.
— А мне? — спросил он.
— Ты взрослый. Купишь себе, приготовишь. Мы же теперь каждый сам за себя.
Игорь распахнул холодильник. Верхняя полка была ровно заставлена контейнерами с наклейками. На нижней сиротливо лежали лимон, банка горчицы и кусок подсохшего сыра, который не нравился им обоим. Он немного постоял, закрыл дверцу, потом открыл снова, будто за эти секунды внутри могло что-то измениться.
— Марин, ты уже перебарщиваешь.
— Нет. Ты сказал, что устал меня содержать. Значит, я больше ничего от тебя не беру. И ты от меня — тоже.
— Я вообще-то не про еду говорил.
— Тогда про что? Еда, по-твоему, сама появляется на столе?