На этот раз они сидели не на диване и не вполуха, а за кухонным столом. Перед Игорем лежал лист, рядом — ручка. Он вывел неровными строками зарплату, коммунальные платежи, продукты, сумму, которую готов вносить в общий кошелёк, отдельно — деньги на себя. И ещё одной строкой записал помощь Людмиле Викторовне: только после того, как они с Мариной это обсудят. Некоторые цифры были перечёркнуты, рядом стояли исправления.
— Я хочу снова вести общий бюджет, — сказал он негромко. — Но нормально. По-честному. Чтобы переводить свою часть сразу, а не тогда, когда ты уже вынуждена просить. И гостей каждую неделю больше не будет. Если зовём кого-то — готовим вдвоём.
Марина молча рассматривала исписанный лист.
— Общий бюджет возможен, — наконец произнесла она. — Но как раньше уже не будет. Потому что раньше тебе было удобно, а мне — тяжело. Воскресные обеды — максимум раз в месяц. Никаких пакетов еды с собой, если Оксана не вкладывается в продукты. Твоя мама не устанавливает правила в нашем доме. Если тебя что-то задевает — ты разговариваешь со мной, а не приносишь сюда чужие слова как окончательный приговор. И у меня остаётся личный счёт. Только мой. Без обсуждений и без доступа.
По его лицу было видно: он собирался возразить. Уже почти открыл рот. Но сдержался.
— Ладно, — сказал Игорь после паузы. — Это справедливо. И это твоё право.
И именно в этот момент Марина впервые за долгие недели ощутила не облегчение, а осторожное, ещё хрупкое уважение. Не прежнюю нежность, не доверие, которое когда-то казалось само собой разумеющимся, а именно уважение — за то, что он сумел не сорваться в привычное раздражение.
Первый обед по новым правилам устроили в конце апреля. Игорь с утра поехал на рынок, вернулся с курицей, зеленью, овощами. Пока Марина занималась основным блюдом, он чистил картофель, споласкивал посуду, сбегал за забытым хлебом и ни разу не изобразил из себя великого помощника, которого надо благодарить за каждое движение.
Людмила Викторовна пришла без своей клетчатой сумки. В руках она держала пирог — немного перекошенный, не самый красивый, зато приготовленный ею самой.
— Испекла, — сказала она, избегая Марининого взгляда. — Не уверена, что вышло удачно.
— К чаю разрежем, — спокойно ответила Марина.
Оксана ещё утром перевела деньги за продукты и принесла детям отдельный перекус. Дмитрий после еды без напоминаний собрал тарелки со стола. Один раз Людмила Викторовна уже было собралась сделать замечание, когда Игорь поставил соусник не на то место, но поймала взгляд сына — и промолчала.
После ухода гостей кухня казалась непривычно тихой. Игорь отмывал противень, Марина протирала стол. Он долго не решался заговорить, потом всё-таки произнёс:
— Спасибо, что тогда не ушла.
Марина сложила скатерть, задержала ладонь на ткани. На ней давно уже не осталось следа от красного пятна, появившегося в тот самый первый вечер, но память о нём никуда не делась.
— Я не даю обещаний, что останусь, если ты снова попытаешься сделать меня лишней в моей собственной семье.
— Не попытаюсь.
— Очень надеюсь.
Он шагнул ближе, но не стал сразу обнимать. Остановился, будто спрашивая разрешения. Марина позволила. Тогда Игорь осторожно положил руки ей на плечи. Она не отодвинулась, хотя и не прижалась к нему, как прежде. Внутри всё ещё жила настороженность — тонкая, крепкая, не исчезающая от одного раскаяния.
— Ты простила меня? — тихо спросил он.
— Да.
— Но не забыла.
— Конечно, нет. Такое не забывают. Особенно слова, после которых приходится заново собирать себя по кусочкам.
— Доверие можно вернуть?
Марина посмотрела на него внимательно.
— Старое — нет. Оно было слишком слепым. А я больше не хочу так жить. Но можно попробовать заслужить новое.
Игорь взял её за руку. Просто держал — не давил, не тянул к себе, не требовал большего. Марина ладонь не убрала.
Это было совсем немного. Но на большее она пока не была готова.