Даже дети, только что возившиеся в углу, притихли и перестали шуршать игрушками. Людмила Викторовна вцепилась пальцами в ручки своей клетчатой сумки так крепко, что костяшки побелели.
— Мы понятия не имели, что речь о таких деньгах.
— Потому что вам это было неинтересно, — ровно ответила Марина. — Не знать оказалось удобнее.
— Но ведь тебя никто не заставлял стоять у плиты.
— Верно. Я сама готовила. Потому что считала: мы родные люди. А сегодня внезапно выяснилось, что я — женщина с лишними запросами, которые Игорю надоело оплачивать. Значит, я тоже больше не собираюсь оплачивать вашу привычку приезжать сюда на всё готовое.
Оксана неожиданно поднялась со стула.
— Мам, Марина права.
— Сядь и молчи.
— Не буду. Мы правда перешли границу. Я каждый раз забирала детям еды на пару дней и убеждала себя, что так и должно быть. Марин, извини меня.
Дмитрий неловко кашлянул и тоже кивнул.
— Я не лучше. Приезжал, наедался, ещё и радовался, что дома не придётся ничего готовить.
Людмила Викторовна посмотрела на них так, словно её предали прямо за семейным столом. Потом резко поднялась, застегнула молнию на сумке, которая в этот раз осталась пустой, без привычных контейнеров.
— Едем домой.
— Мам, — тихо произнёс Игорь.
— Что — мам? Сам всё это устроил, сам теперь и разбирайся.
У двери Оксана задержалась и виновато обернулась к Марине.
— Я переведу тебе хоть какую-то часть.
— Сейчас не надо, — устало сказала Марина. — Просто больше не ведите себя так, будто это мне положено по умолчанию.
Когда за ними щёлкнул замок, Игорь вернулся на кухню, опустился на стул и закрыл лицо ладонями.
— Марин… Я был неправ.
— Для того, что ты натворил, это слишком короткая фраза.
Он поднял глаза. В них не было красивого показного раскаяния — скорее растерянность человека, у которого внезапно рассыпалась привычная картина жизни.
— Я и правда думал, что всё тащу на себе. Машина, кредит, помощь маме… На работе постоянно твердят: деньги держи при себе, иначе на шею сядут. Я слушал, накручивал себя. Мне казалось, ты только тратишь, а я один всё вытягиваю.
— Ты вытягивал машину, Игорь. Свою маму. Посиделки с приятелями в спорт-баре. А квартиру и ежедневную жизнь в основном держала я.
Он помолчал.
— Покажи мне эту таблицу.
Марина без слов принесла ноутбук и повернула экран к нему. В строках аккуратно шли расходы: коммунальные платежи, продукты, лекарства для Людмилы Викторовны, подарки племянникам, ремонт его ботинок, новая куртка, которую он считал полностью своей покупкой, хотя половину суммы добавила Марина. Рядом — её личные траты за месяц: парикмахерская, крем и две книги.
Игорь долго смотрел на цифры, будто впервые видел не таблицу, а собственную жизнь без удобных оправданий.
— Я тебя не содержал, — наконец сказал он глухо.
— Нет.
— Это ты оплачивала наш комфорт.
— Да.
Он откинулся на спинку стула и выдохнул.
— Раздельный бюджет остаётся ещё на месяц, — сказала Марина. — Не для наказания. Просто одного воскресенья мало, чтобы понять быт. Ты должен прожить его сам.
Этот месяц оказался для Игоря неприятным открытием. Он узнал, что порошок для стирки не возникает в шкафчике сам по себе, что мясо на ужин для двоих и мясо для пяти гостей — это совершенно разные суммы, а дешёвые полуфабрикаты надоедают уже через несколько дней и всё равно незаметно съедают деньги. Когда пришла квитанция за коммуналку, он долго возмущался размером платежа, пока Марина спокойно не напомнила: столько приходило всегда, каждый месяц.
В середине месяца позвонила мать и попросила денег до конца месяца. Игорь ответил, что после продуктов и обязательных платежей у него почти ничего не осталось. Людмила Викторовна обиделась, заявила, что жена настроила его против родной крови. Он слушал, крепко сжимая телефон, и впервые не пересказал этот разговор Марине как очередную претензию. Вместо этого сказал сам:
— Мам, Марина здесь ни при чём. Я раньше не замечал, сколько она делала. Теперь заметил.
К концу месяца Игорь сам предложил серьёзно поговорить — не мимоходом, не на диване и не между делом, а по-настоящему.