— Марина, только слёзы сейчас не включай, ладно? — Андрей положил на кухонный стол листок, сложенный в четыре раза. — Всё. Двенадцать лет, представляешь? Мы её добили, эту ипотеку.
Марина взяла бумагу осторожно, двумя пальцами, словно боялась, что она сейчас рассыплется в пыль. В справке было написано: «Задолженность отсутствует». Всего три слова. Она перечитала их несколько раз подряд, и чем дольше смотрела, тем меньше верила, что это про них.
— А обременение когда снимут? — зачем-то спросила она.
Андрей громко рассмеялся.
— Ну ты даёшь. У нормальных людей праздник, а у тебя сразу обременение. Давай лучше стол накрывай. Я коньяк купил.
Отмечали они вдвоём, в своей квартире общей площадью пятьдесят четыре квадратных метра, на кухне, где за эти годы случилось почти всё их семейное. Марина пожарила котлеты, достала из холодильника салат, который готовила только по большим поводам, — с языком и грибами. Андрей разлил коньяк, поднялся, как на торжественном приёме, и даже кашлянул перед речью.
— За нас, — произнёс он. — Двенадцать лет, Марин. Помнишь, как мы в первый месяц спали здесь на матрасе, а ты рыдала из-за жёлтых обоев?
— Они действительно были жёлтые.
— Да бежевые они были. Просто у тебя тогда нервы никуда не годились, — он выпил, довольно крякнул и потянулся к котлете. — Слушай… А ведь теперь мы сможем.
— Что сможем?
Андрей посмотрел на неё поверх вилки. Глаза у него в тот момент были мягкие, тёплые, такие же, как много лет назад, когда она решила выйти за него замуж.
— Ребёнка, Марин. Ты же сама всё время говорила: сначала закроем квартиру. Ну вот. Закрыли.
Марина тогда не нашла, что ответить. Она просто поднялась, унесла тарелку к раковине и включила воду. Стояла так минуты три, глядя на струю, лишь бы муж не видел её лица.
Ей было тридцать девять. С Андреем они прожили в браке четырнадцать лет, и четыре из них честно пытались стать родителями: с анализами, бесконечными приёмами, очередями в коридорах и календарями, от которых хотелось выть. Врачи пожимали плечами и заносили в карту формулировки, которые вроде бы звучали умно, но ничего не объясняли. Одна молодая врач однажды сказала: «Марина Павловна, у вас показатели нормальные. У мужа тоже. Такое бывает». Марина вышла после этого в коридор и подумала, что слово «бывает» может быть самым обидным из всех существующих.
Потом дважды всё вроде бы получалось. И оба раза заканчивалось одинаково. Андрей приносил ей мандарины, потому что не понимал, чем ещё можно помочь. А потом Марина сказала: хватит, она больше не хочет жить по графику, считать дни и ждать, задержав дыхание. Так они постепенно перестали пытаться. Без громких разговоров и решений. Просто начали ездить на дачу к его матери, купили посудомойку, завели привычку по субботам смотреть сериалы. Существовали ровно, спокойно: не счастливо и не несчастно, а как-то обыкновенно.
И вдруг теперь — «мы сможем».
В следующую среду, ровно через неделю после банковской справки, Марина сидела в кабинете на улице Мечникова и смотрела на экран, который врач развернула к ней.
— Шесть недель, — сказала врач. — Всё развивается хорошо, сердцебиение есть. Марина Павловна, дышите, пожалуйста.
— Я дышу.
— Нет, вы задержали дыхание. Вот, выпейте воды.
На улицу Марина вышла будто не своими ногами. Минут десять она стояла у крыльца и смотрела на мокрый апрельский асфальт. Потом достала телефон, набрала Андрея, дождалась второго гудка — и сбросила. Нет. Такое не говорят по телефону.
Она зашла в кондитерскую и купила торт «Прага», любимый Андрея. Сама Марина его терпеть не могла: слишком сладкий, тяжёлый, приторный. После кондитерской она свернула в детский магазин, куда не заходила лет пять, и купила маленькие носочки. Жёлтые — потому что кто же заранее знает. Продавщица спросила, на какой возраст, и Марина ответила: «На самый маленький». Голос почему-то охрип.
В метро она ехала и улыбалась своему отражению в тёмном стекле, как совсем глупая. Думала, как лучше сказать. Может, спрятать носочки в коробку из-под торта? Или молча протянуть ему снимок и ждать, пока сам поймёт? Хотя Андрей в таких вещах был не слишком догадлив. Однажды он даже не заметил, что она отрезала пятнадцать сантиметров волос.
Правда, дома его не должно было быть. В понедельник Андрей уехал в Сумы: какой-то объект, работа до пятницы. Ну и пусть, решила Марина. Значит, расскажет в пятницу. Зато торт постоит, а у неё будет два дня, чтобы придумать что-нибудь красивое и правильное.
Своим ключом она открыла дверь в семь двадцать вечера.
Первым, что попалось ей на глаза в прихожей, были тапочки.
Розовые. Плюшевые. С помпонами. Тридцать шестого размера. У Марины был тридцать девятый.
Она застыла на пороге: в одной руке коробка с тортом, в другой — пакет из детского магазина. Смотрела на эти тапочки, а внутри стало пусто и звонко, словно в подъезде после хлопка двери.
«Это племянница Андрея», — подумала она. И тут же сама себе ответила: «У Андрея нет племянницы».
Марина сняла обувь и пошла на кухню. Почему-то очень тихо, почти на цыпочках, хотя это была её собственная квартира.
В раковине стояли две кружки. Одна — её, с васильками. Вторая — гостевая, из того набора, который доставали разве что на Новый год. На краю гостевой чашки остался след помады: ярко-розовый, почти малиновый. Марина таким оттенком никогда не пользовалась. С её рыжеватым цветом волос подобные цвета выглядели чужими.
Она открыла холодильник. На полке лежала половина пиццы в коробке, рядом стоял ананасовый сок. Андрей его не пил: всегда говорил, что от него изжога и что это «одна химия».
В ванной на полочке появился шампунь для окрашенных волос. Рядом лежала женская бритва — розовая, точно под цвет тех тапочек, будто здесь всё заранее подбирали в один тон. А на белом бортике ванны прилип волос. Длинный, светлый, явно крашеный, с тёмным сантиметром у корня.
Марина взяла его двумя пальцами, поднесла к свету и почему-то подумала: «Корни отросли. Значит, красится сама. Экономит».
В спальне удивляться уже было нечему. Кровать была застелена парадным бельём — тем самым, синим, в мелкий цветочек, которое доставали по праздникам или когда приезжала свекровь. На тумбочке с Марининой стороны лежала заколка-краб. На спинке стула висел короткий шёлковый халат персикового цвета, с тонким поясом.
А в шкафу её вещи оказались сдвинуты вправо, чтобы освободить место.
И именно это ударило сильнее всего. Не тапочки в прихожей. Не чужой халат. Не волос на ванне. А то, что кто-то хозяйским движением отодвинул её кофты в сторону, будто Марина здесь уже была лишней.
Она медленно опустилась на пол у раскрытого шкафа, даже не сняв пальто.