— Редкая гадость, просто есть невозможно! Ты что, уксус туда прямо из бутылки лила или свеклу вместе с подвальной грязью в кастрюлю закинула?
Тамара Петровна с таким резким и неприятным звоном бросила тяжелую мельхиоровую ложку обратно в глубокую керамическую тарелку, что Марина невольно вздрогнула у мойки. Густой темно-вишневый борщ дрогнул, по поверхности поплыли желтоватые круги мясного жира, и несколько капель перелетели через край, расползаясь по белоснежной скатерти уродливыми масляными разводами. Свекровь брезгливо скривила припудренное лицо, с подчеркнутым отвращением выдернула из держателя плотную бумажную салфетку и, издавая нарочито тошнотворные звуки, выплюнула в нее пережеванный кусок мяса с овощами. Салфетка тут же окрасилась бордовым соком, смялась в комок и полетела на середину стола, плюхнувшись рядом с деревянной хлебницей.
Марина стояла возле раковины, упираясь бедром в край кухонной тумбы. В правой руке она сжимала мокрую губку, с которой на светлый ламинат медленно стекали тяжелые капли мыльной пены. За ее спиной на плите продолжала негромко булькать огромная пятилитровая кастрюля из толстой нержавейки. От нее валил насыщенный пар, уходя к вытяжке, работающей на полной мощности, а маленькая кухня была до краев наполнена запахом чеснока, укропа, томленой капусты и хорошо разваренного мяса. На этот обед Марина потратила почти три часа своего единственного выходного: долго вываривая большую мозговую кость, доводя бульон до нужной крепости, и вручную нарезая овощи аккуратной тонкой соломкой. На разделочной доске до сих пор темнели красноватые следы свекольного сока.
— Не нравится — можете подняться из-за стола и пообедать где-нибудь в столовой, — произнесла Марина ровно, холодно, почти без интонации, сжимая губку так сильно, что пена с тихим шипением полезла между пальцами. — Продукты нормальные, с рынка. Кислоты там ровно столько, сколько нужно, чтобы цвет не ушел. Вас никто не заставляет это есть. Не устраивает — встали и вышли.
— Да это не еда, а настоящие помои! — взорвалась Тамара Петровна, резко наклоняясь вперед. От злости ее лицо покрылось багровыми пятнами, а узкие губы, намазанные яркой морковной помадой, презрительно перекосились, открывая нижние зубы. — Такой бурдой только крыс во дворе травить! Нормальный человек это переварить не сможет! Ты туда, небось, полбанки этой химической томатной пасты вывалила, одна кислота, сплошная изжога! Я не допущу, чтобы мой сын угробил желудок из-за твоего ядовитого варева! Ему утром на работу, а после твоей стряпни он всю ночь от унитаза не отойдет!
С громким скрипом свекровь отодвинула массивный деревянный стул. Ножки противно протащились по гладкому полу, оставив на светлом покрытии длинные темные следы. Тамара Петровна поднялась и решительно направилась к плите. В ее движениях не было ни малейшего сомнения — она вела себя так, будто находилась в собственной квартире и имела полное право распоряжаться всем, до чего могла дотянуться. Бесцеремонность сквозила в каждом шаге, в каждом резком повороте головы.
Она сорвала с крючка льняное кухонное полотенце, небрежно сложила его вдвое и вплотную подошла к раскаленной варочной панели. Не дав себе даже секунды на раздумье, Тамара Петровна набросила ткань на широкие металлические ручки кастрюли и обеими руками вцепилась в них мертвой хваткой. Пятилитровая посудина, почти доверху наполненная кипящим борщом, тянула не меньше чем на шесть килограммов. Свекровь натужно крякнула, согнулась в спине, на ее шее вздулись толстые жилы, но упрямо, с каким-то фанатичным ожесточением, оторвала тяжелое стальное дно от чугунной решетки.
— Сейчас же вылью эту отраву в канализацию, чтобы в квартире даже запаха этой мерзости не осталось! — прохрипела она зло, с трудом удерживая раскаленную кастрюлю. Красный бульон от резкого движения опасно качнулся и едва не выплеснулся через край на ее светлую нарядную блузку. — Будешь заново учиться готовить, пока не начнешь варить человеческую еду, а не эту кислотную дрянь!
Тамара Петровна тяжело развернулась на каблуках своих кожаных домашних туфель и с упорством танка двинулась к выходу из кухни. Куда именно она направлялась, было понятно без объяснений: по коридору, затем налево, в совмещенный санузел. Она собралась одним движением уничтожить результат трехчасовой работы невестки, опрокинув целую кастрюлю горячей еды прямо в фаянсовую чашу унитаза. Шла она медленно, грузно переставляя ноги и прижимая локти к бокам, чтобы не уронить обжигающую ношу.
Марина резко швырнула мокрую губку в металлическую раковину. Поролон с глухим чавкающим звуком ударился о хромированный кран и соскользнул вниз. Внутри у нее будто щелкнул заржавевший рубильник, разом отключив остатки воспитанной сдержанности, показной вежливости и того самого «уважения к старшим», которым Тамара Петровна пользовалась как разрешением на любую подлость. Все тело Марины напряглось, словно туго натянутая пружина. Темная, тяжелая ярость поднялась внутри, как кипящая смола, вытесняя последние мысли о приличиях и семейной субординации. Стоять в стороне и смотреть, как эта наглая женщина безнаказанно уничтожает ее обед, ее время и ее труд в ее же доме, Марина не собиралась.
Она сорвалась с места и бросилась следом. Босые ступни почти бесшумно, но твердо касались прохладного ламината. Марина нагнала свекровь как раз в тот момент, когда та уже миновала кухонный порог и, переваливаясь под тяжестью огромной кастрюли, вышла в тесный коридор. Металл посуды тускло блеснул под холодным светом встроенных потолочных спотов, а от борща поднимались плотные клубы пара, оседая влажной липкой пленкой на дорогих светлых обоях.
— Не смейте трогать мою кастрюлю!