Марина же стояла напротив, неподвижная и холодная, и смотрела на перекошенное лицо свекрови так, как смотрит хищник на добычу. В этот самый миг в замке входной двери неожиданно щелкнул ключ.
— Дмитрий, посмотри, что она устроила! Эта сумасшедшая специально плеснула на меня кипятком! Она меня заживо ошпарить хотела! — завизжала Тамара Петровна тонко, надрывно, с такой пронзительной нотой, что звук будто резанул по стеклу. Дверь распахнулась внутрь, и вместе с Дмитрием в раскаленную, пропахшую варевом квартиру ворвался прохладный сквозняк с лестничной площадки.
Дмитрий застыл на пороге, даже не успев вынуть ключи из скважины. Носок его безупречно начищенного черного ботинка с отвратительным чавканьем ушел в густую бордовую жижу, где на поверхности плавали разваренные капустные лоскуты. Он медленно опустил глаза. Ноздри у него дернулись и расширились, втягивая тяжелый, насыщенный запах чеснока, говяжьего жира и тушеной свеклы. Посреди коридора, завалившись набок, лежала огромная металлическая кастрюля, из которой еще валил плотный пар. Светлая дорогая затирка между плитками керамогранита прямо на глазах впитывала красный масляный навар. А по новым флизелиновым обоям, на которые они с Мариной только в прошлом месяце потратили уйму денег, сил и времени, расползались широкие багровые потеки. Ровные стены, еще недавно выглядевшие идеально, теперь были изуродованы жирными пятнами.
— Я хотела выбросить эту тухлятину, чтобы ты не отравился! — продолжала кричать свекровь, размахивая руками и показывая сыну мокрую, окончательно испорченную блузку. Она мгновенно сменила маску: из напористой, давящей всех бульдозером хозяйки превратилась в несчастную оскорбленную жертву, ловко подстраивая происходящее под нужную ей версию. — Она сварила какую-то вонючую кислую баланду! У нормального человека от такого желудок насквозь прожжет! Я понесла это безобразие в туалет вылить, а она кинулась на меня, будто бешеная, руки мне выкрутила, кастрюлю выдрала и облила меня горячим жиром с ног до головы!
Дмитрий тяжело шагнул через металлический порожек и плечом захлопнул за собой дверь. Второй ботинок с сухим хрустом раздавил крупный кусок вареной картофелины, размазывая мягкую крахмальную кашицу по светлому кафелю. Он не задал ни одного вопроса. Не попытался понять, с чего все началось. Не спросил, кто первый перешел черту. Даже краем глаза не взглянул на ладони Марины, покрасневшие от ожога после раскаленного металла. Его лицо почти сразу покрылось нездоровыми багровыми пятнами. Шея налилась, мышцы на ней вздулись так, что ворот офисной рубашки больно врезался в кожу. Челюсти сомкнулись с глухим напряженным скрипом.
Он поднял на жену тяжелый взгляд — холодный, злой, совершенно неуправляемый.
— Ты уже совсем с ума съехала? — произнес Дмитрий низко, хрипло, с угрозой в каждом слове. Слоги падали в тишину глухо и тяжело, словно куски свинца на залитый борщом пол.
Он сделал шаг вперед, нарочно шлепая подошвами дорогих ботинок по жирной грязи, подошел к деревянной тумбе для обуви и с яростью ударил кулаком по лакированной крышке. Удар вышел настолько сильным, что массивная тумба подпрыгнула, жалобно скрипнув разболтанными петлями. Связка ключей, которую Дмитрий бросил за секунду до этого, сорвалась с края и с мерзким металлическим звоном плюхнулась прямо в лужу красного бульона. Тамара Петровна вздрогнула и отступила, прижавшись широкой спиной к испачканным обоям, но сын даже не повернул к ней головы. Вся его злость, вся накопленная агрессия были направлены только на Марину.
— Я прихожу домой после тяжелого дня, открываю дверь собственной квартиры — и что я вижу? Настоящий свинарник! — заорал он так, что на шее у него мгновенно вспухла толстая синяя вена. Слюна брызнула изо рта, мелкие капли долетели до лица Марины, однако она даже не моргнула. — Ты превратила прихожую в какую-то вонючую выгребную яму! Какого черта ты устраиваешь тут цирк из-за кастрюли? Мать пришла в гости, попробовала твою стряпню и сказала правду! Она старше, у нее опыта больше, она лучше понимает, как готовить нормальную еду, после которой людей не выворачивает от изжоги!
Дмитрий дышал тяжело, шумно, как разъяренный бык. Затем резко выбросил руку вперед и с силой ткнул Марину толстым указательным пальцем в плечо, отталкивая ее назад.
— Быстро взяла тряпку и вымыла здесь все до блеска! Немедленно! — скомандовал он жестким голосом, не оставляющим места для возражений. Его массивная фигура нависла над ней, а каблук вдавил в керамогранит мягкий кусок вареной свеклы. — Через десять минут чтобы на стенах не было ни одного пятна. Пол должен сиять. Эта посудина — стоять на кухне чистая. А потом пойдешь и приготовишь нормальный ужин. Из свежего мяса. И будешь стоять у плиты столько, сколько понадобится, пока мать не скажет, что это можно есть без риска умереть. Ты меня услышала? Живо за ведром!
Марина не шелохнулась. Она стояла так прямо и неподвижно, будто ее вырезали из серого камня. В тесной прихожей повисли только удушливый запах чеснока, влажное чавканье борщевой жижи под ногами и тяжелое прерывистое дыхание Дмитрия. Медленно, почти безразлично, она перевела взгляд с налитого кровью, искаженного бешенством лица мужа на Тамару Петровну. Свекровь уже успела выпрямиться. На ее губах появилась довольная, победная усмешка, которую она даже не пыталась скрыть. Она смотрела на невестку с откровенным торжеством, наслаждаясь ее унижением.
Но на лице Марины не дрогнул ни один мускул.
Внутри не осталось страха. Не осталось растерянности. Даже боли, казалось, почти не было. Все, что еще недавно могло называться обидой, надеждой или желанием что-то объяснить, выгорело дотла. На месте этих чувств поднялось одно-единственное — холодное, чистое, кристальное презрение. Оно разрасталось в груди, твердело, как лед, и безжалостно выжигало последние остатки того человеческого тепла, которое она столько лет пыталась сохранить рядом с этим человеком.
Марина медленно опустила глаза на свои руки, словно смотрела на них сквозь толщу темной ледяной воды. Адреналин, еще минуту назад глушивший все ощущения, начал отступать, и вслед за ним в ладони ворвалась острая, пульсирующая боль. Тонкая кожа на внутренней стороне ладоней, там, где она голыми руками схватилась за раскаленный металл, горела так, будто под ней все еще тлел живой огонь.