Поздно вечером, когда мы уже вернулись домой, я растянулся на диване и поймал себя на том, что думаю вовсе не о суммах. Деньги почему-то отступили на второй план. Гораздо сильнее цепляло другое: мама и Наталья явно держали от меня что-то в секрете.
Это ощущалось почти физически. Стоило мне появиться рядом, как у них менялась интонация. Разговор сразу становился осторожным, выверенным, будто они заранее договорились, что можно говорить, а чего нельзя. Они напоминали людей, которые наспех выучили одну и ту же версию событий и теперь боятся случайно перепутать слова.
Я перебирал варианты один за другим. Может, Наталья помогала маме деньгами на лечение, а мне не говорили, чтобы я не начал нервничать. Или мама набрала долгов перед дачным сезоном, а Наталья решила её выручить и прикрыть. Или, что было неприятнее всего, они обе пришли к выводу, что мне лучше вообще не знать об их делах, потому что я обязательно отреагирую неправильно.
Последняя мысль больно задела. Не потому, что была самой фантастической. Наоборот — потому что что-то похожее уже однажды случалось.
Примерно год назад Наталья без моего ведома купила маме дорогой масляный радиатор. У мамы зимой постоянно мёрзли ноги, а я всё собирался заехать в магазин и всё откладывал. Узнал я об этом случайно: увидел в прихожей коробку. Тогда меня задело по самому глупому месту — по мужскому самолюбию. Я сказал Наталье негромко, но так жёстко, что сам потом помнил каждое слово:
— Проблемами моей матери я займусь сам. Не надо выставлять меня беспомощным дураком.
Она тогда только посмотрела на меня, кивнула и ничего не ответила. Зато потом несколько дней говорила со мной ровно, вежливо и отстранённо, словно мы были не мужем и женой, а соседями, случайно встретившимися у лифта.
С тех пор мне казалось, что всё понятно: границы обозначены, тема закрыта.
Мне казалось.
В четверг я набрал маму прямо с работы.
— Мам, продиктуй мне номер Анатолия Сергеевича. Хочу сам ему позвонить, уточнить по трубам.
— Он у Натальи записан, — выпалила мама с такой поспешностью, будто даже не собиралась ничего искать. — Я свою тетрадку куда-то убрала, не найду сейчас. У Натальи спроси.
И тут же отключилась.
Вечером Наталья номер дала. Но тоже не сразу. Сначала помолчала, потом сказала:
— Он не любит, когда заказчики начинают вмешиваться. У него всё расписано, он человек старой школы.
— Я вмешиваться не собираюсь, — ответил я. — Просто представлюсь. Заодно спрошу, не нужно ли что-то взять со скидкой на стройбазе. У меня корпоративная карта есть.
Она продиктовала номер спокойно, чётко, без единой заминки. Я записал цифры.
Но звонить так и не стал. Уговорил себя: если этот мастер действительно есть и должен приехать в январе, значит, приедет.
Теперь я понимаю: на самом деле я просто испугался услышать в трубке сухое «номер набран неправильно».
В субботу утром Наталья с Полиной поехали в бассейн. Я для вида сказал, что собираюсь на рынок посмотреть плитку, и остался стоять в прихожей, пока за ними не захлопнулась дверь.
Потом подошёл к тумбочке и снял со своей связки ключи от маминой квартиры. Эти ключи висели у меня с того дня, как не стало отца.
Я убеждал себя, что ничего страшного не делаю. Просто проверю. Удостоверюсь, что мама не попала в беду, что квартира не заложена, что никакие быстрые кредиты не висят у неё на шее.
По субботам она обычно уходила на рынок, потом заезжала в поликлинику на процедуры. До обеда дома её почти никогда не было.
Когда я вошёл в квартиру, меня сразу ударил тяжёлый, застоявшийся запах. В воздухе смешались сырость, прелая земля, затхлость и стиральный порошок.
Я снял обувь и прошёл на кухню. Там всё выглядело аккуратно: чистая столешница, сухой пол, вымытая посуда. Потом я развернулся, дошёл до ванной и носком отодвинул плотное полотенце, которым была подперта дверь.
Дверь открылась не сразу. Она будто распухла от влажности и цеплялась за порог.
На полу лежал кусок толстого пластика. На нём стояло ведро с мутной водой, прикрытое старой тряпкой. Экран под ванной был снят и прислонён к стене. За ним виднелась тёмная бетонная ниша перекрытия — мокрая насквозь, с рыжевато-бурыми потёками, уходящими вниз.
Плитка возле ванны местами вспучилась. Межплиточные швы почернели от грибка. По запаху и по состоянию бетона было ясно: вода разрушала всё здесь не день и не два. И даже не неделю.
Я опустился на корточки и включил фонарик на телефоне. Белая металлопластиковая труба горячей воды уходила в стену. Под латунным пресс-фитингом по бетону тянулась ржавая полоса, въевшаяся намертво. Металлическая гильза была обжата неровно, с перекосом.
Труба находилась под постоянным давлением. Из микроскопической щели сочилась вода. Не струёй — хуже. Капля за каплей. Медленно, упрямо, без остановки.
Даже когда мама жила на даче, этот стык продолжал тихо подтекать, пропитывая перекрытия и стены.
Я смотрел на фитинг, и у меня внутри всё холодело. До этой секунды я почему-то не связал происходящее со своей работой в этой ванной. Точнее, мысль такая мелькала, но я тут же отгонял её. Я был слишком уверен, что не мог ошибиться.
Я не услышал, как в замке повернулся ключ. Сначала донёсся только шелест пакетов, потом шаги. И почти сразу — резкий, сорвавшийся голос:
— Кто там?!
— Это я, мам.
Она остановилась на пороге ванной. В обеих руках у неё были тяжёлые сумки — картошка, творог, какие-то банки.
Я медленно поднялся с колен. Мы молча смотрели друг на друга, и вдруг меня ударило простое, неприятное понимание: за этот год мама очень постарела. Как будто сразу на несколько лет.
От вины я спрятался самым жалким способом — разозлился.
— Ты зачем пришёл? — спросила она глухо, почти безжизненно.
— Мам, что здесь происходит с ванной?
— Ничего не происходит.
— Ты давно так живёшь? С ведром под ванной? С мокрым бетоном? С грибком?
Я сам услышал, как повышается мой голос, но остановиться уже не мог.
— Наталья переводит тебе деньги каждый месяц, с апреля. Пятьдесят шесть тысяч гривен — я видел сам. Я не идиот, мам. Я умею складывать два и два.
Она поставила сумки на пол очень осторожно, будто боялась, что внутри звякнут банки.
— Ты копался в карте Натальи? — тихо спросила она.
— У нас общий банковский профиль.
— Это её карта, Дмитрий. И только её дело, кому помогать.
Она произнесла это с таким холодным достоинством, что мне стало неуютно. Не «Дима», не «Димочка». «Дмитрий». Как чужому.
Я вдруг почувствовал себя в её сырой ванной не взрослым мужчиной, а провинившимся подростком, которого сейчас поставят на место. И вместо того чтобы замолчать, снова ударил первым.
— Вы обе мне врали, — сказал я глухо. — И ты, и Наталья.
Я махнул рукой в сторону ванной.
— Рассказывали про какую-то кухню, про ремонт. А деньги уходили сюда. И вы даже не посчитали нужным сказать мне, что у тебя тут потоп.
— А что бы ты сделал? — спросила мама.
— Я бы сказал, как надо действовать. Приехал бы в тот же день и всё решил.
— Вот, — выдохнула она.
В этом коротком слове было столько усталости, что я невольно замолчал.
— Вот именно. Приехал бы. И решил.
Она сделала шаг к двери, но смотрела не на меня, а на мокрую стену.
— Отдай ключ.
— Мам…
— Ты вошёл в мою квартиру, пока меня не было дома. Открыл дверь своим ключом, как хозяин. Теперь стоишь здесь и отчитываешь меня за то, как я живу. Отдай ключ, пока я не сказала тебе чего-нибудь такого, о чём потом пожалею.
Я молча снял ключ с кольца. Пальцы почему-то стали неловкими, будто чужими.
В прихожей я положил его на полку, в маленькое стеклянное блюдце. Там до сих пор лежали старые отцовские очки с треснувшей дужкой. Мама не убрала их за четыре года.
Ключ ударился о стекло линз, и в тишине этот звук показался почти оглушительным.
Я ушёл, даже не попрощавшись.
В лифте я долго и зло давил на кнопку первого этажа, хотя она уже горела красным.
Вечером дома я не стал ждать, пока Полина заснёт. Прошёл на кухню, где Наталья сидела с чашкой чая, даже не переодевшись из домашнего халата, и сказал без предисловий:
— Вы обе мне врали.
Она не удивилась. По её лицу было ясно: мама уже позвонила ей днём.
— Я тебе не врала, — ответила Наталья спокойно. Без вызова, без попытки защищаться.
— А как же кухня?
— За всё это время я ни разу не сказала слово «кухня». Это ты сам додумал, потому что счёт был оформлен так. Я говорила: ремонт. И ждала, что ты спросишь, какой именно ремонт. Но ты так увлёкся своей обидой, что даже не захотел уточнить.
Будто ладонью по лицу ударили. Я открыл рот, собираясь возразить, но подходящих слов не нашлось.
— А ты, — продолжила Наталья тем же ровным голосом, и от этого каждое слово звучало ещё жёстче, — пока твоя мама была на рынке, пошёл в её квартиру со своим ключом, чтобы устроить там свой обыск.