Ты хоть на секунду задумался, как это должно было выглядеть в её глазах?
— Я пытался разобраться, куда исчезают наши деньги и почему в моей семье вдруг появились секреты!
— Ты мог просто спросить. По-человечески. Сесть напротив, налить себе чай и сказать словами, что тебя тревожит. Но ты выбрал другой путь, потому что привык держать всё под контролем. И потому что заранее боялся услышать ответ, который тебе не понравится.
Я не нашёл, что сказать. В детской за стеной ровно и тихо гудел ночник-проектор, бросая на потолок сонные огоньки.
— Тогда объясни мне сейчас, — произнёс я наконец. Злость будто выгорела, оставив после себя одну тяжёлую пустоту.
Наталья поднялась, подошла к графину, налила воды, медленно отпила. Потом поставила стакан на стол и снова села напротив.
— В апреле, как раз перед тем, как твоя мама собиралась ехать на дачу, ты был в Сумах на объекте. В шесть утра она позвонила мне почти в панике. У Тамары Константиновны снизу на натяжном потолке расползлось огромное жёлтое пятно, вода уже капала на дорогие обои. Я сразу вызвала такси и поехала к ней. Твоя мама сидела в ванной и тряпкой собирала воду с пола. Ей шестьдесят шесть, Дмитрий. Она стояла на коленях посреди лужи и плакала от страха.
— Почему она не набрала мне? Почему не позвонила сразу мне?!
— Потому что я уже вызвала аварийного сантехника. Он приехал, снял панель, посветил фонарём и сказал, что трубу горячей воды из металлопластика обжали неправильно. Пресс-фитинг стоял криво. Вода просачивалась давно, по капле, впитывалась в бетон, под плиткой всё сырело, прело, начинало гнить. А ночью давление подскочило, и щель разошлась сильнее. Вот и залило соседей. Потом сантехник спросил: «Кто вам это безобразие собирал?» А мама ответила: «Сын».
У меня перехватило дыхание. Воздух на кухне внезапно стал плотным, почти вязким.
— Он правда так сказал? Про фитинг?
— Он не просто сказал. Он показал ей место и сделал фотографии. Хочешь — я найду их в телефоне.
Я сразу вспомнил эту трубу. Белую, жёсткую, непослушную. Четыре года назад я ставил её сам. Купил ручные клещи для пресс-фитингов, посмотрел пару роликов на YouTube и решил, что справлюсь не хуже любого мастера. Я ведь инженер, сметы считаю, объекты веду. Захотел сделать всё своими руками. Доказать себе и маме, что могу. Видимо, на одном соединении просто не дожал клещи до щелчка.
— Она просила меня ничего тебе не говорить, — голос Натальи дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Тогда, в коридоре, она сказала: «Наташенька, он в тот год, после похорон отца, каждый вечер сюда приезжал. До одиннадцати ночи возился. Я слышала, как он за стеной ругается с этой проклятой трубой, и понимала, что он делает это за отца».
Виктор Олегович ведь двадцать лет обещал переделать ванную, да всё откладывал. А ты хотел закрыть за него этот долг, успеть сделать то, что он так и не сделал. Мама прямо так и сказала: «Он не выдержит, если узнает, что всё потекло из-за него. Это же его гордость».
Я медленно опустился на табурет, дотянулся рукой до подоконника и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе, стояла чья-то машина с включёнными фарами, и их свет ложился на грязный подтаявший снег.
— А пятьдесят шесть тысяч… — спросил я, не оборачиваясь. — За что тогда эта сумма?
— Это Анатолий Сергеевич. Замена труб, новая стяжка, обработка от грибка, плитка — там всё нужно было снимать и делать заново. Мама хотела заплатить из тех денег, которые откладывала на похороны, но у неё просто не хватало. Тамаре Константиновне пришлось компенсировать потолок и переклейку итальянских обоев. Чтобы без суда, договорились на двадцать четыре тысячи гривен. Десять тысяч мама отдала из своих маленьких накоплений, остальное я переводила по две тысячи в месяц, пока она на даче ужималась буквально на всём.
Наталья устало провела ладонью по лицу.
— А насчёт этих пятидесяти шести тысяч мы решили так: я даю аванс из наших денег, а она потом понемногу возвращает с пенсии, начиная с января. Это было её условие. Ей было важно, чтобы это считалось долгом. И чтобы ты никогда, слышишь, никогда не узнал, что тот ремонт, который для тебя был памятью об отце, на самом деле развалился.
— То есть вы вдвоём решили, что мне знать необязательно. Сделали из меня какого-то стеклянного мальчика.
— Нет. Мы решили, что ты не должен узнать вот так, как узнал сегодня. Ты сам год назад, из-за того дурацкого обогревателя, сказал мне: «С мамой я разберусь сам. Не вмешивайся». Помнишь?
— Помню, — выдавил я почти беззвучно.
— Вот я и не вмешивалась. Ты тогда очень ясно дал понять: без твоего контроля никто ничего делать не имеет права. А мама больше всего боялась именно твоего контроля, потому что он неизбежно вывел бы тебя на твою же ошибку.
Она поднялась и тихо вышла из кухни. Через минуту в спальне скрипнула кровать, потом щёлкнул выключатель.
В понедельник утром, пока я возился с кофе, Наталья молча подошла ко мне и протянула телефон экраном вверх.
На экране было уведомление:
«Перевод от Галины Павловны — 56 000 грн. Комментарий: Наташенька, прости. Не надо. Сама».
— Она вернула всё до последней гривны, — сказала Наталья. В её голосе впервые за эти дни слышалась не злость, а растерянность. — В семь утра позвонила Анатолию Сергеевичу и отказалась от бригады. Сказала, что сама как-нибудь замажет.
— В каком смысле — сама? Там же бетон сырой! Там стояк скоро окончательно сгниёт!
— Дмитрий, она не наивная. Она поняла: раз ты увидел лужу, значит, теперь сам полезешь под ванну всё чинить. И рано или поздно найдёшь этот фитинг. Она испугалась. Решила всё отменить, вернуть деньги, лишь бы остановить ситуацию и не пустить тебя к трубам. Со вчерашнего дня она не берёт трубку.
Я звонил маме в понедельник днём, потом вечером, потом ещё раз во вторник утром. Гудки уходили в пустоту.
К среде я перестал набирать её номер. Потому что вдруг понял: окажись я на её месте, я бы тоже не ответил.
Что можно сказать человеку, который пришёл в твою квартиру с проверкой, а потом сам же лишил тебя последней возможности сохранить достоинство перед собственным сыном?
В пятницу, во время обеденного перерыва, я достал из бумажника помятую бумажку с номером, который Наталья продиктовала мне неделю назад.
— Анатолий Сергеевич? Добрый день. Это Дмитрий, сын Галины Павловны Ковалёвой. Ванная на Троещине.
— А-а, — протянул в трубке хрипловатый голос человека немолодого и, похоже, давно курящего. — Тот самый сын, который трубы собирал.
— Тот самый. Криворукий.
На том конце коротко хмыкнули.
— Слушайте, Дмитрий. Я вашу мать в понедельник минут сорок уговаривал не чудить и не отказываться. Там работы на неделю: стяжку перелить, плитку переложить, трубы поменять. Ничего космического. А она почти плачет: мол, сын обидится, он сам делал. Вы правда сильно обидитесь, если я приеду?
— Я обижусь, если вы не приедете, — ответил я твёрдо. — Можно я буду с вами? В воскресенье. Хочу своими глазами увидеть, что натворил. И помочь вам всё это разобрать.
Он помолчал. В трубке отчётливо щёлкнула зажигалка.
— Маму-то предупредите. Я к пожилой женщине без предупреждения с перфоратором в дверь ломиться не стану. Не тот возраст, чтобы людей пугать.
— Не получится. Она со мной не разговаривает.
— Вот оно как… Тогда с площадки вместе позвоним. В десять утра вам подойдёт?
Анатолию Сергеевичу оказалось хорошо за шестьдесят. Он пришёл в потёртой рабочей куртке с оторванным карманом, в одной руке нёс тяжёлый пластиковый ящик с инструментами, в другой — монтировку.
В воскресенье ровно в десять мы стояли перед маминой старой дерматиновой дверью на четвёртом этаже. Я нажал на звонок. Потом ещё раз.
Сначала за дверью не было ни звука. Потом послышалось медленное шарканье домашних тапочек. Замок щёлкнул, но дверь открылась только на ширину страховочной цепочки.
— Я не просила приезжать, — сказала мама через узкую щель.
Лицо у неё было серым и осунувшимся.
— Знаю.
— Я ведь всё отменила, Дмитрий. И Наталье деньги вернула.
— Я знаю, мам.