— Впусти нас. Обещаю: без твоего разрешения ничего трогать и ломать не станем. Только открой дверь.
Цепочка тонко брякнула. Мама отступила в полумрак прихожей, всё ещё придерживая створку рукой, и мы наконец вошли.
Я первым снял обувь. Анатолий Сергеевич задержался на коврике, тяжело переступая с ноги на ногу, потом вытащил из кармана синие бахилы и ловко, привычно натянул их поверх своих огромных ботинок.
В ванной почти ничего не изменилось. Разве что сырой запах стал плотнее, будто вода уже въелась в стены и воздух. Я без слов опустился на колени прямо на холодный пластиковый пол.
Анатолий Сергеевич крякнул, присел рядом, достал мощный строительный фонарь и пустил яркий луч в тёмное пространство под ванной.
— Вот она, ваша неприятность, хозяин, — произнёс он, показывая толстым пальцем, но к трубе не прикасаясь. — Отсюда всё и пошло.
Я всмотрелся. На белой трубе металлическая муфта и правда сидела криво, едва заметно, но теперь это бросалось в глаза так, будто она издевательски подмигивала мне из темноты.
— Прессовку до конца не дожали, клещи сняли раньше времени, — спокойно, почти равнодушно объяснил мастер. — Полгода, год, может, и дольше оно держалось на одном честном слове. А потом температура своё сделала: то горячая вода, то холодная, расширение-сжатие… и пошла капля. Не сразу фонтаном, нет. Потихоньку. Самое противное. Если бы рвануло сразу — перекрыли бы, высушили, и всё. А тут бетон месяцами мок, как рана под повязкой.
Я не отвечал. Перед глазами встало, как четыре года назад я сидел на том же самом месте, упрямо давил ручным прессом неподатливую стальную муфту, потом провёл пальцем по сухому соединению и с довольным видом решил, что обошёл всех мастеров на свете.
— Это я сделал, — хрипло сказал я. Уши горели так, будто меня застали за чем-то постыдным.
— Ваше, конечно, — без тени злорадства подтвердил Анатолий Сергеевич. Он поднялся, отряхнул колени ладонями. — Только я вам, Дмитрий, вот что скажу. За тридцать лет по стройкам всякого навидался.
Он кивнул на трубу.
— Четыре года эта самодеятельность давление держала. Четыре года! Я таких «специалистов» с корочками встречал, у которых через месяц било струёй так, что до первого этажа вода доходила. А тут человек по ролику из интернета в первый раз в жизни собрал — и оно стояло. Если бы сам не увидел, не поверил бы. Руки у вас, значит, крепкие. Просто опыта не хватило.
— Слабое утешение, Анатолий Сергеевич, — сказал я, всё ещё не вставая.
— Это не утешение, парень. Это строительный факт, — добродушно возразил он. — Утешение я бы вам потом в тарелку борща положил, когда работу закончим.
За моей спиной раздался короткий, судорожный вдох.
Мама стояла на пороге ванной, прижав руки к груди так крепко, словно пыталась удержать себя изнутри. Лицо у неё было такое, будто она несколько месяцев ждала приговора, а вместо него вдруг услышала: «Вы свободны».
— Мам, — я поднялся.
— Не надо, — быстро проговорила она и отвернулась к зеркалу.
— Надо. Я должен спросить. Почему ты не позвонила мне сразу? В тот же день, в апреле? Я бы приехал, разобрал, переделал. Перед соседями извинился бы. Зачем были эти тайны, переводы, отмены?
Она посмотрела на меня не прямо, а через мутное отражение в старом зеркале. Потом взгляд её упал на стиральную машинку. Мама вошла в ванную, словно ноги стали тяжёлыми, и опустилась на край ванны. Натруженные руки сложила на коленях.
— Я тогда всё слышала, — сказала она тихо, почти одними губами. — Четыре года назад. За стенкой. Ты после работы приходил никакой, а всё равно до полуночи возился здесь. Плитку резал, трубы гнул, что-то подгонял. Ругался шёпотом, сквозь зубы, думал, я в спальне не слышу. А я слышала.
Она невесело усмехнулась.
— Отец твой точно так же ворчал, когда полки на кухне крепил. Прямо тем же голосом. Я сидела тогда на кухне без света, слушала, как ты бормочешь, и думала: Господи, будто Виктор вернулся. Будто он снова живой, рядом.
Мама сглотнула, переждала подступивший ком и продолжила уже ровнее:
— Ты понимаешь, Димочка, как мне было тебе звонить и говорить: всё, что ты сделал для меня своими руками, вся твоя забота, вся память об отце — пошло насмарку? Что из-за твоей ванной соседей залило? Ты ведь так гордился ею. Я хотела с Натальей тихонько найти людей, всё исправить, трубы заменить, плитку переложить. Чтобы потом ты когда-нибудь зашёл руки помыть, а я сказала бы: видишь, сынок, всё держится намертво, всё так, как ты сделал.
— Только получилось совсем иначе, — выдохнул я, чувствуя, как защипало в носу.
— А у нас разве часто получается как задумано? — грустно улыбнулась она.
Анатолий Сергеевич вдруг громко, слишком театрально закашлялся. Сообщил, что оставил в машине коронку по бетону, и почти бегом вышел из ванной. Через несколько секунд хлопнула входная дверь.
— Тогда, с ключами, ты решил, что мы прячем от тебя что-то постыдное, — мама подняла на меня глаза. — Да?
— Я решил, что меня вычеркнули. Что я вам нужен только как кошелёк, у которого можно попросить денег и которому не обязательно ничего объяснять.
— Глупый ты у меня, Димочка, — сказала она, и по морщинам на щеке покатилась слеза. Вытирать её мама даже не стала. — Из какой семьи тебя можно вычеркнуть? Я же твоя мать. А Наталья за тебя горой стояла, когда я просила ей молчать.
Она поднялась, по привычке провела ладонями по домашнему платью и вышла в прихожую. Оттуда донёсся знакомый звон стеклянного блюдца.
Через минуту мама вернулась. На раскрытой ладони лежал мой старый ключ от её квартиры.
— Возьми, — сказала она. — И больше не вздумай возвращать.
Ключ оказался тёплым. Она, оказывается, всё это время держала его в кулаке, пока стояла за дверью и в коридоре.
До семи вечера мы работали втроём. Анатолий Сергеевич аккуратно отсёк повреждённый участок магистрали, вывел новую пластиковую разводку и паял всё уже как положено — размеренно, без спешки, с тем уверенным спокойствием, которое бывает только у людей, много лет делающих одно и то же.
Я переоделся в старые спортивные штаны и, будто пытаясь отработать собственную вину руками, яростно сбивал со стены испорченную плитку. Куски кафеля летели вниз, цементная пыль забивалась в волосы, под ногти, в складки одежды. Потом я таскал на лестничную площадку тяжёлые мешки со строительным мусором, возвращался и снова брался за молоток.
Мама крутилась на кухне. Сначала принесла нам в пыльную ванную крепкий сладкий чай в старых кружках. Потом из самых обычных продуктов, купленных накануне на рынке, сварила такой суп, что Анатолий Сергеевич после первой ложки уважительно замолчал.
Ели мы прямо на кухне, на табуретках, в грязных рабочих вещах. Мастер громко нахваливал суп, просил добавки и рассказывал смешные истории со старых стройплощадок — про прорабов, которые путали чертежи, про плиточника, заснувшего в пустой ванне, и про заказчика, требовавшего «ровный угол на глаз».
Мама смеялась. Не вежливо, не через силу, а по-настоящему. Так свободно я давно её не слышал.
Когда вечером я вернулся домой, Наталья стояла в прихожей, прислонившись плечом к косяку. Я стягивал с ног пыльные кроссовки, а она молча смотрела на моё усталое лицо, перепачканное цементом.
Она ничего не спросила. И от этого стало легче.
Я сам заговорил первым:
— В среду Анатолий Сергеевич придёт с ребятами. Будут заливать стяжку, делать нормальную гидроизоляцию и уже по уму закрывать стены. Я на работе взял три дня за свой счёт. Буду там, прослежу за всем и помогу, где надо.
— Хорошо, — спокойно сказала Наталья.
— Предоплату я ему перевёл при маме. Сам.
Я достал телефон, открыл банковское приложение и протянул жене экран. Перевод Анатолию Сергеевичу С. — пятьдесят шесть тысяч гривен. С накопительного счёта «Кухня».
В назначении платежа я написал: «Ремонт. Мамина ванная».
Наталья долго смотрела на светящийся экран. Потом подняла глаза на меня, и я вдруг увидел в них ту самую мягкость, которой мне так не хватало все эти недели.
— Кухня подождёт до следующего лета, — наконец произнесла она, забрала у меня телефон и положила его на тумбочку.
— Подождёт, куда она денется, — согласился я, притягивая её к себе и утыкаясь лицом в её волосы. — Наша старая кухня хотя бы никого не затопила.
Дверца кухонного шкафа отвалилась в январе. Ночью. С таким грохотом, что в дальней комнате проснулась даже Полина.
Наталья стояла посреди кухни в пижаме, вокруг валялись пакеты с крупой, крышки и пластиковые контейнеры. Она посмотрела на весь этот погром и очень серьёзно сказала, что это, видимо, знак свыше: пора снова начинать копить.
Я ответил, что знак свыше тут ни при чём, просто петля дешёвая и устала жить. Утром сходил в строительный магазин, купил новую за сто двадцать гривен и сам прикрутил.
Намертво. Проверил каждый миллиметр.
Больше не упадёт.