Он поначалу ещё пытался бодриться. Сходил в ближайший магазин, принёс пачку пельменей и батон, бросил через плечо, что «никто с голоду не пропадёт», и сделал вид, будто вопрос закрыт. Но уже на следующий вечер вернулся заметно позже обычного — мрачный, раздражённый, с двумя тяжёлыми пакетами в руках. Разложил на столе сметану, творог, кусок сыра, курицу, хурму и зачем-то упаковку печенья. Потом развернул чек, пробежал глазами по сумме, скривился, но промолчал.
На третий день Тамара Викторовна встретила сына прямо у входа очередным пожеланием:
— Димочка, мне бы ещё форели. От вашей курицы во рту одна сухота.
Дмитрий посмотрел на неё так, как смотрит человек, который уже начал понимать настоящую цену чужих прихотей, но пока не решается сказать это вслух.
— Мам, форель сейчас брать не буду.
— И что мне, вашу грудку сухую зубами скрести?
Из кухни негромко донёсся голос Оксаны:
— Тогда придумай сам, чем её кормить.
Дмитрий дёрнул плечом, будто хотел огрызнуться, но в спор ввязываться не стал.
Через неделю квартира изменилась.
Тише в ней не стало — наоборот, воздух будто пропитался раздражением. Тамара Викторовна теперь демонстративно считала себя обиженной. Она громко звякала ложкой о кастрюли, шуршала пакетами, тяжело вздыхала возле пустой хлебницы и всё чаще жаловалась сыну то на сердце, то на давление, то на слабость, то на бессонницу, то на бесчувственность невестки.
А Дмитрий начал возвращаться из супермаркета с таким выражением лица, словно его просили не продукты купить, а ещё одну смену отстоять у станка. Внезапно выяснилось, что йогурты, сыр, куриное филе, «что-нибудь к чаю», творожки, рыба, бананы, печенье и отдельный хлеб для мамы не появляются из воздуха. Всё это требовало денег. Времени. Сил. И тех самых пакетов, которые после работы неприятно режут ладони.
Однажды он пришёл совершенно вымотанный, с побелевшими от усталости губами, поставил пакет у порога и тут же услышал из комнаты:
— Димочка, ты индейку мне купил? Курицу я уже видеть не могу.
Он даже обувь снять не успел.
— Не купил.
— Почему это?
— Потому что у меня две руки и одна зарплата, — резко ответил он, впервые не пытаясь сгладить тон.
Тамара Викторовна обиженно сжала губы.
Оксана в этот момент стояла у раковины и вдруг почувствовала, как внутри поднимается холодное, спокойное удовлетворение. Не злорадство — ей не доставляла радости усталость мужа. Просто реальность наконец заговорила с ним напрямую, без её объяснений и просьб.
Настоящий перелом случился в пятницу.
На кухне тянуло гречкой и запечённой курицей — Оксана приготовила еду себе на два дня. Дмитрий вернулся поздно, промокший от сырого ветра, с пакетом из магазина и тяжёлой походкой человека, который мечтает только сесть и ни с кем не разговаривать.
Тамара Викторовна, как всегда, встретила его не вопросом о том, как прошёл день, а перечнем претензий:
— Димочка, кефир ты опять забыл. И творог взял не тот, я же просила мягкий. Печенье твоя жена куда-то прячет. И ещё Лариса звонила, у неё внук врач, так он сказал, что в моём возрасте рыбу надо есть хотя бы два раза в неделю.
Дмитрий медленно опустил пакет на стол.
— Мам, помолчи хотя бы минуту.
— Это ещё что за тон? Я, между прочим, весь день одна.
— И что? — хрипло выдохнул он. — Я тоже весь день не на курорте отдыхаю.
Оксана застыла возле плиты.
С матерью он так прежде не говорил. С ней — бывало. С начальством, с соседом, с каким-нибудь водителем во дворе — тоже. Но с Тамарой Викторовной никогда. При ней в нём всегда просыпалась какая-то вечная мальчишеская мягкость, из-за которой неудобно становилось всем вокруг, кроме самой Тамары Викторовны.
Она тоже уловила перемену и моментально пустила в ход старый приём.
— Ну конечно. Мать уже мешает. Дожила. Родного сына о куске попросить нельзя.
И тут у неё зазвонил телефон.
Тамара Викторовна машинально приняла вызов на громкой связи — руки у неё были заняты пледом, который она бесконечно поправляла на коленях.
— Ларис, я потом…
Но соседка уже затараторила, не понимая, что попала в самый неподходящий момент:
— Тамара, мастер ключи от твоей квартиры передал. Всё там уже закончено. И кухня, и ванная готовы. Хватит на молодых висеть, имей совесть.
На кухне воцарилась такая тишина, будто звук выдернули из воздуха.
Даже телефон, казалось, сам испугался сказанного.
Тамара Викторовна побледнела, торопливо ткнула пальцем в экран и сбросила звонок.
Дмитрий очень медленно повернулся к матери.
— Что значит — всё готово?
Она открыла рот, но ответ получился не сразу.
— Димочка, это не совсем так… Там ещё… пыль везде.
— Ремонт ещё в октябре закончился? — тихо спросила Оксана.
Свекровь резко перевела на неё взгляд. И вот теперь в её глазах впервые мелькнул настоящий страх. Не привычная обида, не театральная беспомощность больной матери, а именно страх человека, которого внезапно вывели на яркий свет.
— Ты подслушивала?
— Нет, — ровно сказала Оксана. — Просто ты слишком громко живёшь за мой счёт.
Дмитрий опустился на табурет так резко, что ножки противно скрипнули по полу.
— Мам, ты же говорила, что там дышать невозможно. Что рабочие ничего не доделали. Что ванная разобрана.
— Ну… мне правда тяжело было одной…
— Было? — переспросил он, и на этом слове голос у него сорвался.
Тамара Викторовна вцепилась пальцами в край стола.
— Я просто хотела пожить рядом с вами. Что в этом ужасного? Родная мать приехала к сыну.
— Пожить? — Дмитрий коротко усмехнулся, но улыбки в этом не было. — Ты полтора месяца мне врала.
Она тут же попыталась перейти в нападение:
— А твоя жена что делает? Морит меня голодом, каждый кусок считает…
Дмитрий резко поднял руку, останавливая её.
— Достаточно.
И только тогда Оксана увидела, насколько он на самом деле устал.
Не от смены. Не от дороги. Не от пакетов с продуктами. Он устал от того, что две правды наконец оказались рядом, и между ними больше нельзя было спрятаться, отвернуться или сделать вид, что ничего особенного не происходит.
С одной стороны была мать, которая изображала беспомощность и удобно устроилась на всём готовом. С другой — жена, которую он месяцами не слышал, потому что в его доме еда, чистые тарелки, тепло и порядок будто существовали сами по себе, фоном, без человеческих рук и денег.
Дмитрий посмотрел на холодильник, на магазинные пакеты, на чеки, которые Оксана не выбрасывала и аккуратно складывала возле хлебницы. Потом перевёл взгляд на мать в пледе, на форму с запечённой курицей, на стол, где всё вдруг стало выглядеть не как домашний быт, а как чужая бухгалтерия, давно сведённая без его участия.
— Оксана, — глухо произнёс он. — Ты всё это время одна тащила?
Она не стала смягчать ответ.
— Да.
— И маму тоже?
— Да.
— А я…
— А ты думал, что в холодильнике всё появляется само.