— Ёлку-то хоть для ребёнка поставьте по-человечески.
Наталья, стоявшая на кухне, откликнулась оттуда, сама удивившись, что вообще ответила:
— Поставим. Не переживайте.
Галина Сергеевна даже не обернулась, словно голос донёсся не от человека, а из соседней комнаты сквозняком.
На день рождения Юлии она явилась с тёплым пледом и конвертом.
— Это внучке, — коротко сказала она.
— Чаю хотите? — спросила Наталья и тут же пожалела: зачем, кому это нужно?
— Я ненадолго, — ответила Галина Сергеевна, глядя куда-то мимо, в стену за Натальиным плечом.
Когда бабушка ушла, Юлия постояла в коридоре, потом тихо спросила:
— Она всё ещё на тебя сердится?
— Похоже на то.
— Странная она какая-то.
Наталья уже почти открыла рот, чтобы сказать лишнее, но вовремя остановилась.
— У взрослых бывают свои привычки.
— У некоторых они противные, — пробормотала Юлия и скрылась в своей комнате.
Но хуже всего было даже не это ледяное молчание свекрови. К нему, как ни горько, можно было приспособиться. По-настоящему мерзким оказалось другое: Денис довольно быстро начал вспоминать тот вечер так, будто главным в нём были не его долги, не обман, не то, что он привёл мать давить на жену, а то, каким голосом Наталья тогда разговаривала.
Стоило им поссориться из-за любой мелочи, он мог бросить:
— Ну конечно, ты же у нас умеешь рубить с плеча, как в тот раз.
Или ещё:
— Я уже понял: когда прижмёт, на тебя надеяться бесполезно.
Однажды Наталья не выдержала.
— Ты хоть кому-нибудь когда-нибудь сказал, что виноват был ты?
Он стоял у стола, заваривал чай, сыпал сахар в кружку и упорно не поднимал глаз.
— И что теперь, мне с плакатом по улице ходить?
— Нет. Для начала можешь сказать это хотя бы мне.
— Я, между прочим, всё потом разгребал.
— Это не ответ.
— А какого ответа ты ждёшь спустя полгода?
Наталья стояла у раковины и тёрла кружку, хотя та и без того была чистой.
— Обычного. «Я виноват, Наташа. Прости, что втянул тебя. Прости, что привёл мать. Прости, что всё скрывал». Вот такого.
Денис криво усмехнулся, но веселья в этой усмешке не было.
— Может, мне ещё по пунктам расписаться?
— Не надо пунктов. Мне нужно было услышать хоть что-то, кроме упрёков в мой тон.
Он бросил ложку в мойку.
— Да всё это уже давно закончилось.
Она посмотрела на него устало и прямо.
— Для тебя — да. Для меня — нет.
После этого жизнь продолжалась. Не ужасная и не счастливая — обычная, как у многих. Работа, покупки, Юлия, счета за коммунальные услуги, его простуды, родительские собрания, сломавшаяся стиральная машина, которую пришлось брать в рассрочку. Внешне почти ничего не изменилось. Но внутри что-то сместилось и на прежнее место уже не вернулось.
Наталья перестала складывать все деньги в одну общую кучу. Не прятала, не устраивала тайников — просто оформила себе отдельную карту и больше не считала нужным объяснять каждую отложенную тысячу гривен. Когда Денис как-то спросил:
— А это у тебя на что?
она спокойно ответила:
— На своё.
Он сразу потемнел лицом, будто она произнесла не нейтральную фразу, а личное оскорбление.
Юлия за тот год повзрослела гораздо сильнее, чем Наталье хотелось бы. Если отец что-нибудь обещал, дочь теперь уточняла:
— Точно? Или опять как тогда?
Денис раздражался, а Наталья каждый раз чувствовала неприятный укол стыда, хотя это недоверие посеяла в ребёнке вовсе не она.
С Валерией Павловной тоже вышло неловко. Та, разумеется, прямо ничего не сказала, но однажды в лифте протянула с сочувственным вздохом:
— Ну, всякое в семьях бывает. Главное, чтобы мужчина взял себя в руки.
— Бывает у всех, да не у всех одинаково, — сухо ответила Наталья.
Год пролетел странно: вроде быстро, а вспоминался тягучим и тяжёлым. К следующей осени листья возле дома снова размокли, липли к подошвам, на рынке подешевели яблоки, Юлия выросла из старой куртки, и Наталья повезла её выбирать новую. У магазина рядом с остановкой они неожиданно столкнулись с Галиной Сергеевной.
Свекровь несла авоську с картошкой и пакет молока. На ней было всё то же тёмно-серое пальто, только рукава за год ещё сильнее залоснились. Увидев Наталью, она на мгновение поджала губы, затем перевела взгляд на внучку.
— Здравствуй, Юлечка.
— Привет, баб.
Наталья уже собиралась пройти дальше. Не из гордости и не из желания показать характер. Просто сил участвовать в этом промозглом спектакле у неё больше не было.
Но Галина Сергеевна всё же произнесла, так и не посмотрев прямо:
— Живёте?
Вопрос прозвучал сухо и буднично, как если бы речь шла о том, дали ли отопление в октябре.
— Живём, — ответила Наталья.
Свекровь коротко кивнула.
— Ну и хорошо.
Юлия переминалась рядом, держа в руке пакет.
В эту секунду можно было сказать что-нибудь острое, умное или, наоборот, примирительное. Можно было попытаться вернуть хотя бы видимость нормального разговора — зацепиться за внучку, за погоду, за картошку в сетке, за наступившую осень. Наталья не стала делать ничего из этого.
— Юль, пойдём. Нам ещё молнию надо успеть вшить.
— А, да, — спохватилась дочь.
Они направились к переходу. Через несколько шагов Юлия оглянулась.
— Мам, а почему ты даже не остановилась?
— А надо было?
Дочь немного подумала.
— Не знаю. Наверное, нет.
Дома Наталья достала из шкафа новую куртку, нашла коробку с нитками и усадила Юлию на табуретку в прихожей, чтобы прикинуть длину рукава. Девочка всё время ёрзала.
— Не вертись.
— Щекотно.
Из комнаты вышел Денис.
— Кого вы у магазина встретили?
— Твою мать, — ответила Наталья, не поднимая головы.
— И что она сказала?
— Ничего особенного. Спросила, живём ли.
Он задержался в дверном проёме.
— И всё?
— А чего ты ожидал?
Денис будто собирался добавить что-то ещё, но передумал. Наталья тем временем продела нитку в иголку, прикусила кончик, подтянула рукав по отметке и начала шить.
В прихожей пахло влажной тканью, уличным холодом и нитками. Денис постоял ещё немного, потом ушёл на кухню.
— Мам, — тихо спросила Юлия, — а бабушка теперь всегда так будет?
Наталья затянула стежок, откусила лишнюю нитку и только после этого ответила:
— Как захочет, так и будет.
— А ты?
Она расправила рукав, проверяя, не тянет ли шов.
— Я тоже.
Иголка блеснула между пальцами, нитка легла ровнее, чем в самом начале. На кухне Денис громыхал чашками, будто занимался чем-то необыкновенно важным. Наталья не пошла смотреть. У неё на коленях лежала Юлина куртка, рядом стояла катушка серых ниток, и на этот вечер ей было достаточно именно этого.