Осень подбиралась всё ближе, уже будто стояла за спиной и дышала холодом в затылок. Днём солнце ещё пригревало по-летнему ласково, а под вечер от сырой земли начинало тянуть промозглой стужей и запахом подгнивших листьев. Марина забилась под старый дровяной навес, натянув на плечи отцовскую ватную куртку, пропахшую соляркой, табачным дымом и сараем. Она выбрала самый дальний угол двора — такой, куда без нужды никто не заглядывал. Пряталась не только от матери, гремевшей вёдрами возле бани, но и от соседских любопытных глаз, и от отца с его тяжёлым, молчаливым взглядом. Сидела она на низенькой лавке, сбитой грубо, наспех: дед сколотил её лет двадцать назад, когда Марина ещё бегала маленькой худышкой с вечно содранными коленками.
Именно там, в этом глухом закутке, её и отыскала бабушка Тамара. Жила она неподалёку, через три двора, так что заборы между домами существовали больше для порядка, чем для настоящей преграды. Бабушка Тамара была женщина крепкая, приземистая, ширококостная, ещё не растерявшая силы. Мешки с комбикормом таскала сама, держала кабанчика Аркадьку да кур-несушек, помогала сыну по хозяйству и никогда не жаловалась. А младшую внучку любила особенно — как свет в окне, как самое тёплое своё сокровище.
— Ты чего тут схоронилась? — раздался у самого уха её голос, и Марина вздрогнула всем телом.
Тамара появилась из-за поленницы так тихо, будто всю жизнь умела ходить без единого шороха.
— Сидишь, кислые думки во рту перекатываешь?

Марина сердито повела плечом и сильнее уткнулась подбородком в воротник.
— Придумала тоже… «думки перекатываешь». У тебя, баб Тамар, слова всё какие-то чудные, деревенские. Откуда ты их только берёшь?
Старуха пожала полным плечом, поправила узел платка под мягким вторым подбородком.
— Из кармана достаю, откуда ж ещё, — усмехнулась она, и её загорелое, изборождённое морщинами лицо сразу стало добрым и тёплым.
Настроение у Тамары в тот день было светлое. Хотелось ей, чтобы и другим рядом с ней стало легче.
— Ну, говори уже, что стряслось. Чего нос повесила, как воробей после ливня? Или не рада, что Дмитрий тебя замуж зовёт?
Стоило ей назвать жениха, как Марина резко подняла голову. Старенький пуховый платок съехал с макушки на плечи, открыв русые волосы. Тамара тут же шагнула ближе и шершавой, натруженной ладонью убрала выбившуюся прядь обратно под платок.
— Простудишься, глупая. Вечером уже сыро, не май месяц.
— Люб мне Дмитрий, бабушка… потому и мучаюсь, — глухо произнесла Марина.
— А мучиться-то с чего? — неподдельно удивилась старуха. — Ты же сама родителям сказала, что сваты в воскресенье приедут. Всё между вами решено, всё обговорено. Мать уже столы в голове прикидывает. Чего ещё девичьей душе для счастья надо?
— Правды! — вдруг почти выкрикнула Марина, и в голосе её прозвучала злость, перемешанная с отчаянием.
Губы у неё дрогнули, перекосились, потом затряслись плечи. Она запахнула ватник ещё плотнее, словно пыталась спрятаться от ледяного сквозняка, которого на самом деле не было.
— Правды я хочу…
— Ох, Господи, только слёз нам тут не хватало, — всплеснула руками Тамара, и вся её весёлость мигом исчезла. — Да объясни толком, непутёвая. Что случилось такого страшного?
Марина знала с детства: бабушка — единственный человек во всей округе, который не ударит словом и не станет судить сгоряча. Поэтому она ткнулась мокрым носом в её плечо, пахнувшее печным дымом и домом, и разрыдалась так горько, что её начало трясти.
— У меня же… до него был один…
— Кто был? — нахмурилась Тамара, хотя сердце у неё уже неприятно ёкнуло.
— Был… мужчина. Как люди говорят, я теперь порченая, баб Тамар. Уже не девчонка. Что мне делать? Свадьба скоро. Я ведь и себя опозорю, и Дмитрия…
Тамаре сразу стало не до шуток. Лицо её окаменело, морщины легли резче. Она быстро, цепким взглядом обвела двор: не прячется ли кто за сараем, не слушает ли чужое ухо. Потом тяжело опустилась рядом на лавку, и та жалобно скрипнула под её весом. До этой минуты старуха думала, что Марину отдают замуж нетронутой, чистой, как лесной колокольчик, на который ещё и шмель не садился. А тут — такое признание.
Девушка понемногу перестала содрогаться. Слёзы вымотали её, страх и обида вышли наружу. Она подняла лицо: глаза красные, нос распухший, смотреть было больно. И тогда Марина рассказала всё, не утаив ничего. История эта случилась год назад.
Тогда в Бородянку приезжал из райцентра Аркадий Кудельский. Парню было двадцать два: высокий, ладный, улыбка широкая, зубы белые, сам собой доволен. Летом в районе ему, видно, заняться было нечем, вот он и примкнул к местным бездельникам. Такое у них часто водилось: соберутся парни к вечеру, заведут старенькие мотоциклы, поднимут рёв на всю улицу — и мчатся в какое-нибудь соседнее село вроде их Бородянки. Людей посмотреть, себя показать, самогонки выпить, девчонкам головы покрутить.
Марину он заметил возле колонки. И сразу зацепился взглядом. Девушка была кровь с молоком: коса почти до пояса, глаза смелые, стать крепкая, молодая. Аркадий тут же поставил себе цель — не только сердце её завоевать, но и до тела добраться. Марина о таком и думать не думала: голова у неё была занята совсем другим, а к девичьей чести она относилась строго. Аркадий хоть и молодой был, но оказался хитрым, пронырливым. С первого же раза понял своим городским чутьём: эта девчонка не из тех, кому можно пару ласковых слов бросить — и юбка сама вверх полезет. Тут требовались терпение, мягкость и долгий обходной путь.
С той поры Аркадий начал появляться у них всё чаще. Не каждый день, конечно, но пару раз в неделю он непременно наведывался в Бородянку.
