««Сидишь, кислые думки во рту перекатываешь?» — бабушка Тамара тихо сказала у поленницы, заставив Марину вздрогнуть»

Это было несправедливо и ужасно красиво.

Мотоцикл свой он всякий раз оставлял почти под самыми окнами, будто нарочно напоминал о себе всем двором. И удивительное дело: сперва Аркадий не позволял себе лишнего. Не хватал Марину за руки, не тянул в темноту, не лез с поцелуями, как это делали бы многие деревенские парни, едва получив улыбку. Он сидел рядом, говорил негромко, расспрашивал, слушал, будто и впрямь дорожил каждым её словом. Может, именно эта осторожная, почти показная деликатность и задела её сильнее всего. Сердце у девушки постепенно размякло, доверие проросло, как трава после дождя.

Только Аркадию её душевная привязанность была вовсе не нужна. Ему требовалось совсем другое, и шёл он к этому терпеливо, не спеша.

Однажды под вечер он позвал её прокатиться:

— Поехали, Марина, к реке съездим. Там берег высокий, красиво очень, тебе понравится.

До того места было всего несколько километров — дорога через небольшой лесок, потом тропа к обрыву. Аркадий вёз её быстро, с ветерком, и Марина, сидя позади, невольно прижималась к его спине. Возвращались уже в сумерках. И тут мотоцикл вдруг фыркнул, дёрнулся, будто захлебнулся, и окончательно заглох. Аркадий поковырялся, выругался сквозь зубы: искры нет.

А небо к тому времени давно собирало злость. Тучи висели низко, тяжело, и наконец прорвались. Дождь обрушился такой стеной, что мир вокруг сразу побелел. За несколько минут оба промокли до нитки. Холод был злой, сентябрьский, пробирающий до костей. Марина дрожала так, что зубы стучали, а до села ещё идти и идти.

Неподалёку Аркадий заметил старый заброшенный сарай — бывший колхозный сеновал. Постройка стояла перекошенная, доски рассохлись, в стенах зияли щели, зато крыша местами ещё держалась. Хоть какое-то укрытие. Марина сперва упиралась, не хотела заходить в тёмную развалюху, но он потянул её за собой.

Внутри пахло сырой соломой, мышами и гнилью. Они забились в угол, где меньше всего капало. Аркадия вскоре начало трясти по-настоящему. Лицо у него посерело, губы посинели, зубы выбивали частую дробь. Марина испугалась: ещё простынет, сляжет, воспаление подхватит. Он жалобно жался к ней, будто искал тепла, и она, пожалев, сама придвинулась ближе. Ну как оттолкнёшь человека, которому плохо? Тем более столько разговоров о любви уже было сказано. Накануне он так красиво расписывал будущее: пришлю сватов, заберу тебя в райцентр, учиться устроим, потом жильё в городе получим, жить будем по-настоящему.

Она поверила. Ей казалось, что надо всего лишь обнять его покрепче, дать согреться, чтобы он перестал дрожать. Но когда Марина поняла, чего именно он добивается, остановить всё оказалось почти невозможно. Она прошептала растерянно:

— Не надо, Аркадий…

А он горячо шептал в ответ, уговаривал, целовал, просил потерпеть, уверял, что они ведь всё равно будут вместе. Между её слабым «не надо» и его настойчивым «надо, Марина» оказалась такая тонкая черта, что она сама не заметила, как её переступили.

Ливень скоро стих, но вслед за ним налетел пронизывающий ветер. Оставаться в сарае стало совсем невмоготу.

— Мотоцикл придётся тащить, — раздражённо сказал Аркадий, натягивая на себя мокрую куртку. — Сломался окончательно.

Сказал так буднично, будто минутами раньше не шептал ей нежностей, не клялся, не держал в руках так бережно. А Марина всё ещё верила. Сидела потом позади на мотоцикле, который Аркадий кое-как катил и местами заводил накатом, вцепившись в него мёртвой хваткой, и думала: вот он, мой будущий муж, везёт меня домой.

Всю обратную дорогу Аркадий почти не разговаривал. Только сердито сопел да злился на свою железяку. У самой околицы он торопливо чмокнул Марину куда-то возле уха — сухо, небрежно, почти с досадой, — спрыгнул и повёл заглохшую машину к знакомому механику на другой конец улицы.

После того они ещё несколько раз встречались. Но о свадьбе Аркадий больше не заговаривал. Стоило Марине осторожно намекнуть — он отводил глаза, переводил разговор, шутил невпопад. А потом и вовсе перестал приезжать. Тогда в селе телефон был один на всю контору, просто так не позвонишь, не спросишь, куда пропал и что у него на уме.

Прошёл месяц, и Марина наконец поняла: всё было обманом. Чистая ловушка. И поломка мотоцикла слишком уж вовремя случилась, и тот внезапный ливень будто сам подыграл Аркадию. Хотелось то рыдать, то кусать локти от злости. Только кого винить? Его — да, конечно. Но сильнее всего она винила себя. Горечь осела в душе тяжёлым камнем и никуда не уходила.

Дома родители не понимали, что с ней творится. Девке уже двадцать исполнилось: коса светлая ниже пояса, фигура ладная, глаза тёмные, глубокие, такие, что иной парень сразу терялся. Самое время хорошего жениха искать — работящего, крепкого, семейного. Старшую, Светлану, уже год как выдали замуж, теперь и младшую пора было пристраивать.

А Марина словно в скорлупу спряталась. Из дома выходила только на работу в сельмаг, где таскала коробки, раскладывала товар да молча считала сдачу. Больше никуда носа не показывала. Подруги-одноклассницы еле-еле её расшевелили. В клубе каждую неделю новые фильмы крутили, по субботам танцы устраивали. Марина стала иногда ходить в кино — сидела в темноте среди людей и будто пряталась там от самой себя. Родители хоть немного успокоились: значит, не совсем пропала девка, оживает.

А потом рядом появился Дмитрий.

Она даже не сразу сообразила, когда он вернулся из армии. Оказалось, уже два года как дома, просто раньше Марина на него не смотрела. Высокий, плечистый, спокойный, с открытым лицом и серыми честными глазами. Он начал всё чаще попадаться возле их двора. То отцу поможет штакетник поправить, то матери корзину с яблоками донесёт, то просто остановится, поздоровается и пойдёт дальше. Не лез, не шумел, но всё время был где-то поблизости.

Однажды он всё же подошёл прямо. Стоял перед ней неловко, но смотрел честно, без ухмылки.

— Марина, пойдёшь за меня замуж?

Она отшатнулась, будто он не предложение сделал, а рану старую задел. После Аркадия в душе остался такой осадок, что доверять мужчинам было страшно. Особенно красивым и уверенным. Марине казалось, что все они одинаковые: собирают доверчивых девчонок, как бусины на нитку, и чем чище девушка, тем больше потом хвастовства. Наверняка и у этого Дмитрия таких «побед» целое ожерелье — до самого пояса.

Но Дмитрий оказался другим. Она и сама видела: хороший он, надёжный, ровный. Только сердце всё равно не смело повернуться к нему навстречу. А он не давил, не торопил, не требовал ответа каждую минуту. Просто был рядом, словно давал ей привыкнуть к своему присутствию. То кулёк шоколадных конфет незаметно сунет ей в руки.

Бонжур Гламур