««Сидишь, кислые думки во рту перекатываешь?» — бабушка Тамара тихо сказала у поленницы, заставив Марину вздрогнуть»

Это было несправедливо и ужасно красиво.

А то протянет румяное яблоко, будто между делом, без всякого расчёта. И лишь тогда, когда решился говорить всерьёз, по всем правилам попросил её руки и достал скромное колечко, Дмитрий впервые поцеловал Марину. Осторожно, почти благоговейно — сухими губами в лоб, словно не девушку перед собой видел, а святыню.

Марина и сама не заметила, как начала к нему тянуться. Рядом с ним в ней оттаивало что-то застывшее, душа понемногу расправлялась, а сердце, прежде испуганное и сжатое, вдруг защебетало, будто весенний воробей под стрехой. Она уже ловила себя на мечтах: как будут они вечерами сидеть рядом, как пристроят к дому светлую веранду, какие у них родятся дети — красивые, ясноглазые, похожие на обоих.

И вот совсем недавно Дмитрий пришёл к ней сияющий, будто солнце в избу внёс. Сказал, что уже поговорил с отцом, что хочет заслать сватов. Его родители обо всём знают, не против, скоро придут к Марининым — чинно, как положено, с поклонами, рукопожатиями и разговорами о свадьбе. Дело ведь серьёзное, не детская забава.

И тут Марину будто окатили ледяной водой. Страх поднялся изнутри, подступил к горлу, сжал дыхание. В памяти всплыло то, что она целый год старалась затолкать подальше, в самый тёмный угол, куда и сама боялась заглядывать. Вспомнила, как поверила тому районному красавцу Аркадию, как произошло именно то, чего она до дрожи страшилась… Хотя ведь никто её не тащил силой. Сама впустила. То ли он вскружил ей голову ласковыми, сладкими речами, то ли сердце её дрогнуло от жалости — стоял перед ней промёрзший, посиневший, весь трясся от холода. Теперь она и сама не могла понять, как всё так случилось.

А теперь Дмитрий собрался свататься. После сватовства — свадьба, гости, накрытые столы, песни. А потом — та самая ночь. Первая, брачная. И ведь Дмитрий, Господи, он такой чистый, такой светлый. Заботливый до боли. Когда сейчас во дворе обнимает её за плечи, то словно пылинки с неё сдувает: боится неловким движением обидеть, испугать, омрачить встречу своей поспешностью. Конечно, он считает её девушкой нетронутой. Невинной. Без прошлого, без тайны.

Всё это, без прикрас и утайки, Марина выложила бабушке Тамаре там же, на старой дедовой лавке. Договорила про свадьбу — и словно сама себе рот закрыла. Сникла, замолчала, сжалась, втянув голову в плечи. Смотреть на старуху не решалась: стыдно было поднять глаза, будто она не словами призналась, а прямо на ладонях протянула свой грех.

— А ты тогда точно сама захотела? — Тамара нахмурила густые брови, и голос её стал низким, тяжёлым. — Может, он тебя… принудил? Или хитростью взял?

— Нет, бабушка, какая там сила… — Марина шмыгнула покрасневшим носом. — Я сама к нему потянулась. Жалко стало: весь дрожит, губы синие, как мёртвый. А ещё говорил так красиво… Мне никто прежде таких слов не говорил. У меня всё перед глазами поплыло. Хотела только согреть его, вот и пустила к себе.

— Дожила до старости, а внучку не уберегла, — глухо вздохнула Тамара. — Видно, у твоего Аркадия душа льдом покрыта, раз он девичьей доверчивостью воспользовался ради своей забавы. Ну да не нам судить. Бог всё видит, каждому своё отмерит.

— А мне теперь как быть?! — взмолилась Марина и вцепилась в рукав бабушкиного пальто так, что пальцы побелели. — Я же Дмитрия люблю, бабушка. Без него дышать не могу! Как я перед иконами на свадьбе стоять буду? Он ведь думает, что я чистая, что до него никого не было!

Тамара несколько раз тяжело вдохнула, и в груди у неё засвистело. Плечи старухи поднялись, опали. Она долго молчала, глядя не на Марину, а куда-то выше — туда, где ветер раскачивал тёмные верхушки тополей. Потом сказала твёрдо, без прежней мягкости:

— Совесть у тебя живая, вот ты и мучаешься. В мать пошла — та тоже всё через сердце пропускала. Скажи ему правду. Всю. От первого слова до последнего.

— А дальше? — еле слышно спросила Марина, и голос её осип.

Эта мысль и раньше приходила к ней ночами, когда сна не было до рассвета. Но стоило представить лицо Дмитрия после её признания, как к горлу подкатывала тошнота. Страшно было до темноты в глазах.

— А дальше стой и смотри, — ответила Тамара. — Слушай, что скажет, как посмотрит. Тогда и поймёшь, кто он тебе на самом деле. Станет осуждать, морщиться, сторониться — значит, не твой человек. А если примет тебя вместе с этой болью, если поймёт, что беда твоя не делает тебя хуже, тогда сама решишь: идти за него или отступить.

— Боюсь я, бабушка… — прошептала девушка. — Если он отвернётся, я ведь не выдержу.

— Боишься? — Тамара усмехнулась одними глазами, устало и печально. — Значит, дорожишь им. Значит, любишь крепко. Но другого пути нет, Марина. Лучше сейчас сказать, пока сваты ещё через нашу калитку не вошли. Пока слово не дано и уговор между семьями не скреплён.

— Попробую… — Марина наконец подняла глаза. — Бабушка… ты меня сильно осуждаешь? В душе ругаешь?

— Себя я ругаю, старая я дурища, — горько произнесла Тамара и провела ладонью по спутанным волосам внучки. — Не уследила. Ворон считала, пока тебя чужой человек по своим тропкам водил. Где он тебя прятал, куда возил, что никто не увидел, не остановил…

— Я ведь верила ему, как слепая, — снова покатились слёзы по Марининым щекам, но теперь они текли тише, будто вместе с ними выходила давняя тяжесть. — Сразу не поняла, глупая, что ему не я нужна была, а только тело. Что жениться он и не собирался…

— Хватит душу рвать, — строго оборвала её старуха, поднимаясь с лавки. — Что было, того назад не повернёшь. Было — и мхом поросло. Делай, как я сказала. Иди домой, умойся. Нечего тут сидеть на ветру, совсем разболеешься.

Марина оделась теплее обычного: под осеннее пальто натянула толстый вязаный свитер. С каждым днём в Бородянке становилось всё сырее и холоднее, ветер пробирал до костей. Но даже плотная одежда не спасала — её всё равно трясло мелкой дрожью, будто она промёрзла насквозь.

Бонжур Гламур