— Какая ещё полиция? — Андрей почти сорвался на крик и потряс перед матерью бумагами. — Ты вообще видишь, что здесь написано? Нотариальные печати стоят пять лет назад! Мы в этой квартире никто. Просто жили здесь из милости, на чужой территории.
— Совершенно верно, — ровно сказала я и осторожно вынула документы из его ослабевших, мелко дрожащих пальцев. Листы я сложила обратно в синюю папку, как будто речь шла не о конце брака, а о рядовой бумажной мелочи. — На птичьих правах. А птичкам, как известно, пора возвращаться в своё гнездо. Валентина Сергеевна, забирайте всё, что привезли сегодня, и то, что оставили после прошлых визитов. Освободите, пожалуйста, мою квартиру. У меня спит ребёнок, и мне нужен покой, а не ваши крики.
Свекровь словно подавилась воздухом. Её лицо налилось багровым, губы несколько раз беззвучно шевельнулись. Она открывала рот, закрывала его снова, будто рыба, выброшенная на берег, но приличных слов у неё, похоже, уже не находилось.
— Ты ещё горько об этом пожалеешь! — наконец выдавила она, почти шипя от злости. — Останешься одна, с младенцем на руках! Кому ты такая будешь нужна со своим довеском? Андрей, пошли! Нечего нам делать в этой змеиной норе. Больше нашей ноги здесь не будет!
Андрей всё ещё стоял посреди прихожей, будто его ударили по голове. На лице у него отражалось полное крушение всех планов, которые он, видимо, считал уже решённым делом. Он переводил взгляд с матери, яростно сдёргивающей с вешалки пальто, на меня — прямую, спокойную, с папкой в руках и холодной решимостью в глазах.
На секунду в нём мелькнула жалкая надежда всё повернуть назад.
— Юлия, ну подожди… — заговорил он уже другим тоном. — Мы же семья. Давай нормально поговорим. Просто все разнервничались. Мама погорячилась, ты тоже…
— Семья закончилась тогда, когда ты молча согласился выставить меня с грудным ребёнком за дверь, — перебила я его без малейшего дрожания в голосе. — Завтра заберёшь свои вещи. В присутствии моего отца и участкового офицера полиции. А сегодня вы оба уходите. Немедленно. Из моего дома.
Я подошла к входной двери, повернула замок и распахнула её настежь. В тесную, душную прихожую ворвался прохладный воздух с лестничной площадки, и от этого стало легче дышать.
Валентина Сергеевна вылетела первой. На ходу она осыпала меня проклятиями, топала так, что гул шёл по подъезду, и хлопнула дверью на площадке с такой силой, что в межкомнатных дверях тонко дрогнули стёкла.
Андрей задержался ещё на несколько мгновений. Видимо, ждал, что я передумаю, окликну его, попрошу остаться или хотя бы заплачу. Но я молчала. Просто смотрела на него. Спокойно и твёрдо.
Он не выдержал этого взгляда, опустил глаза, схватил свою сумку и, ссутулившись, вышел следом за матерью. Дверь за собой он прикрыл тихо, почти виновато.
Я повернула ключ два раза, потом прислонилась спиной к холодному металлу и впервые за весь вечер позволила себе выдохнуть по-настоящему. Внутри всё болело. Горечь подступала к горлу, слёзы жгли глаза — не столько из-за Андрея, сколько из-за рухнувшей картинки той семьи, в которую я когда-то верила.
Но вместе с болью пришло и другое чувство. Просторное, сильное, почти оглушительное. Свобода.
Из детской донёсся тихий, недовольный плач Ильи. Я вытерла со щеки случайную слезу, улыбнулась и пошла к кроватке уже уверенным шагом.
Мы справимся. Теперь я знала это точно. У нас с сыном всё будет хорошо.