Не потому, что кто-то кого-то проверял, а потому, что без этого рушилось самое важное — доверие.
И вот теперь эти скомканные, спрятанные обрывки словно прямо говорили мне: доверие закончилось, просто я узнал об этом последним.
Спросить Елену в лоб я не решился. Внутри расползался вязкий, липкий ужас, от которого немели руки. Если мои подозрения окажутся ошибкой, я нанесу ей такое оскорбление, которое она, возможно, не забудет никогда.
А если я окажусь прав… тогда мне придётся услышать вслух, что вся моя привычная жизнь уже развалилась. И к этому я не был готов.
На работе я перестал быть живым человеком. Скорее тенью, которая по инерции приходит утром, садится за стол и делает вид, что участвует в происходящем. На совещаниях я смотрел куда-то сквозь начальника отдела, не воспринимая ни графики, ни отчёты, ни цифры на экране.
В четверг Денис, с которым мы пять лет делили один кабинет, не выдержал. Он подошёл и с хлопком захлопнул крышку моего ноутбука.
— Ты вообще здесь? На этой планете? — спросил он, наблюдая, как я уже в четвёртый раз бездумно прокручиваю одно и то же письмо по работе.
— Извини, — пробормотал я. — Дома… сам не понимаю. Что-то не так.
— С Еленой?
— Возможно.
— «Возможно» — это когда про дождь говорят, — резко бросил Денис. — Либо рассказывай нормально, либо иди умойся холодной водой и возвращайся к работе.
Я ничего не ответил. Стоило произнести свои мысли вслух — и они перестали бы быть смутным страхом. Они стали бы реальностью, выпущенной наружу.
Вместо того чтобы поговорить с другом или хотя бы с собственной женой, тем же вечером я сделал то, за что мне до сих пор стыдно до тошноты.
Елена ушла в ванную. Как только за дверью зашумела вода, я взял с тумбочки её телефон. Пальцы дрожали так, будто я совершал преступление. Паролем была дата рождения Полины. Экран мигнул — и открылся.
Я сразу полез в мессенджер, в переписку с Сергеем. Сообщений там оказалось немного, в основном обычная бытовая ерунда: ключи, зимняя резина, кто в среду заберёт дочь. Но в самом низу висело длинное сообщение от Елены, отправленное три дня назад:
«Я говорила с папой. Он согласен. Но нужно ещё чуть-чуть времени — я пока не готова сказать Алексею».
В этот момент вода в ванной внезапно смолкла. Меня будто облили ледяной водой. Я швырнул телефон обратно на тумбочку, пытаясь положить его ровно так, как он лежал раньше, и отскочил к окну. Сердце билось не в груди, а где-то в горле.
«Говорила с папой. Он согласен».
В голове всё сложилось с такой мерзкой, мучительной ясностью, что меня едва не вывернуло. Она уходит к Сергею. Она уже рассказала отцу о разводе, и тот решил её поддержать.
А мне она пока сказать не может. Ждёт подходящего момента. Потихоньку готовится, снимает крупные суммы со счёта, собирает почву под ногами, прежде чем ударить.
Следующие две недели наш дом напоминал не квартиру, а выжженную территорию, где каждый шаг мог закончиться взрывом. Я сам себя перестал узнавать. Стал злым, язвительным, цепким. Придирался к каждому её слову, к каждой паузе, к каждому взгляду.
Фразу «Где ты была?» я произносил таким тоном, будто уже вынес приговор и теперь только зачитывал обвинение. Я начал замечать, сколько минут проходит между моим сообщением и её ответом. Считал эти минуты, как доказательства.
Елена хмурилась всё чаще, уходила в себя, но разговор не начинала. Наверное, она тоже боялась того, что должно было прозвучать.
— Ты в последнее время совсем на себя не похож, Алексей, — однажды вечером тихо сказала она, сметая крошки со стола. Полина к тому моменту уже спала.
— Всё нормально, — сухо ответил я, не отрывая глаз от телевизора, хотя даже не понимал, что там показывают.
— Алексей…
— Что? — я резко повернулся к ней, весь сжавшись изнутри.
Мне казалось, сейчас она скажет именно те слова, после которых наша жизнь расколется на две части: до и после.
Елена долго смотрела на меня. Тяжело, устало, почти больно. В её глазах мелькнула глубокая, тщательно спрятанная обида. Но она промолчала. Просто отвернулась к тёмному окну.
Для меня это молчание стало не паузой, а признанием.
Через месяц этой внутренней пытки я окончательно сорвался. Я сделал то, чего не должен был делать взрослый, вменяемый мужчина. Я поехал к Сергею.
Он жил примерно в двадцати минутах от нас, в старой однокомнатной квартире, доставшейся от родителей. Дверь он открыл в растянутой домашней футболке, держа в руке кружку растворимого кофе. На его лице появилось совершенно искреннее недоумение. Я никогда в жизни не приезжал к нему сам, тем более без звонка.
— Алексей? Что-то случилось?
— Случилось, — глухо сказал я и шагнул через порог, вынуждая его отступить в коридор. — Я хочу, чтобы ты исчез из нашей жизни. Перестал приходить к нам. Совсем.
Сергей застыл. Несколько секунд он молча смотрел на меня так, словно пытался разобрать мои слова по частям и всё равно не мог понять смысла.
— Ты сейчас о чём вообще?
— О балконе. О том, что вы «скоро будете рядом». Не надо делать из меня идиота, Сергей. Я всё знаю.
Его лицо изменилось мгновенно. Растерянность исчезла, черты стали жёсткими, а челюсть у него заметно напряглась.