Марина лежала на узкой больничной койке и не сводила глаз с дочери. Малышка появилась на свет утром — крепкая, здоровая, с тёмным мягким пушком на голове и крохотными пальцами, которые то сжимались, то раскрывались, будто нежные лепестки. Марина смотрела на неё и никак не могла поверить, что это маленькое тёплое чудо — её ребёнок.
Усталость накатывала тяжёлыми волнами, тело ещё помнило боль, но внутри было удивительно светло. Всё страшное осталось позади. Рядом сопело её дитя, пахнущее молоком, чистыми пелёнками и больничной палатой.
Она осторожно прижала девочку к груди — и только тогда по-настоящему поняла, что стала матерью. Не из чужих рассказов, не из статей и не из разговоров с подругами, а всем своим существом. Сердце словно распирало от нежности.
Андрей звонил почти каждые полчаса. В его голосе слышались и радость, и волнение.
— Ну как вы там? Всё хорошо? Держись, родная, я скоро приеду.
Он был на работе в соседнем районе и уверял, что обязательно успеет к выписке. Марина улыбалась, слушая его, и говорила, что их дочь похожа на него: такие же тёмные волосики, такие же карие глаза.
К вечеру ребёнка забрали в детское отделение, и Марина впервые за весь день осталась одна. Она лежала неподвижно, глядя в белый потолок. В ушах ещё стоял шум родов, мышцы ныли, но на душе было спокойно — тихо, глубоко, почти счастливо.
И вдруг из коридора донёсся голос.
— Соколова! Соколова Андрея Сергеевича вызывают! В третью палату, к Соколовой!
Марина не сразу осознала услышанное. Голос звучал приглушённо, но слова были отчётливыми. Сначала она даже не шелохнулась, только стала мысленно повторять: Соколов. Андрей. Сергеевич.
Это ведь её муж.
Её Андрей Сергеевич Соколов.
Она медленно приподнялась на локте и прислушалась. За стеной, со стороны третьей палаты, послышались чужие голоса, какой-то женский смех, движение. Кто-то радостно произнёс:
— Ну наконец-то, а я уже решила, что не придёт.
И снова раздалось из коридора:
— Соколов Андрей Сергеевич, вас просят в третью палату.
Марина села на кровати. Сердце вдруг забилось так сильно, будто поднялось к самому горлу. Она попыталась одёрнуть себя: «Глупости. Просто однофамилец. Разве мало Соколовых? И Андреев Сергеевичей тоже хватает».
Но внутри уже расползался холод.
Она поднялась, хотя ноги плохо слушались. Накинула халат на плечи, подошла к двери и осторожно выглянула наружу.
По коридору шла медсестра с планшетом в руках. Марина негромко позвала её:
— Извините… кого вы сейчас вызывали? Соколова?
Медсестра остановилась и кивнула:
— Да. В третьей палате лежит женщина, Соколова. К ней муж пришёл. А что?
— Ничего, — с трудом произнесла Марина. — Спасибо.
Она вернулась в палату, но лечь уже не смогла. Даже сесть не получалось. Марина застыла у окна, сильнее запахнула на себе халат и пыталась понять, что ей делать.
И тут в памяти всплыли все эти его «вахты», внезапные отъезды, недели и месяцы, когда Андрей то задерживался на объекте, то пропадал где-то в городе. Вспомнились телефонные разговоры, в которых он ласково говорил: «Я скучаю, родная, но работа, ты же понимаешь». Вспомнилось, как он возвращался домой усталым, отстранённым, задумчивым — и всё чаще избегал смотреть ей прямо в глаза.
Оставаться в палате было уже невозможно. Что-то внутри подталкивало её выйти и увидеть всё самой. Не строить догадки. Не успокаивать себя пустыми объяснениями. Не верить чужим словам.
Марина должна была убедиться во всём сама.