Марина поднялась и вышла из палаты.
Коридор встретил её больничной тишиной, запахом лекарств и приглушёнными голосами. Она прошла мимо сестринского поста, мимо двери, за которой лежали новорождённые, и остановилась у третьей палаты. Дверь там была не закрыта до конца — оставалась узкая щель.
Марина осторожно заглянула внутрь.
И будто окаменела.
Возле кровати стоял Андрей. Её Андрей. Живой, до боли знакомый, в той самой куртке, которую она сама выбирала ему несколько месяцев назад. Он был повернут к двери спиной, наклонившись над кроватью, и держал на руках младенца.
На простынях, бледная, но счастливая, лежала молодая женщина с тёмными волосами. Совершенно чужая. Она улыбалась Андрею так, как улыбаются человеку, которого любят. Так смотрят на мужчину, ставшего отцом твоего ребёнка.
У Марины перехватило дыхание. На мгновение ей показалось, что пол под ногами поплыл. Она вцепилась пальцами в дверной косяк, иначе бы просто осела на месте.
— Андрей, — нежно произнесла женщина с кровати. — Посмотри на него. Он же весь в тебя. Просто копия.
— Весь, — ответил он тем самым голосом, который Марина ещё вчера считала родным. — Настоящий Соколов.
И в этот миг всё стало ясно.
Без объяснений. Без оправданий. Без единого лишнего слова.
У её мужа была другая. И эта другая только что родила ему ребёнка. Здесь же, в этом же роддоме. Почти рядом с ней — в соседней палате.
Марина не вскрикнула. Не распахнула дверь. Не бросилась внутрь. Она лишь отступила назад, зажала ладонью рот и медленно пошла обратно, будто двигалась не сама, а кто-то вёл её по коридору. Ноги стали ватными, мысли исчезли. В голове стояла пустота, звенящая и страшная.
Добравшись до своей кровати, она опустилась на край матраса. Потом легла, отвернулась лицом к стене и вцепилась зубами в подушку, чтобы не закричать. Слёзы хлынули сразу — горячие, злые, беззвучные. Они текли по щекам, обжигали кожу, а остановить их она не могла.
Вот как всё было на самом деле.
Пока она рожала ему дочь, пока ждала его, верила каждому слову и ловила взглядом дверь, он находился здесь. Совсем рядом. У другой женщины. С другим младенцем на руках.
Как он мог? Как вообще такое возможно? За что ей это?
Вопросы метались в голове, будто застрявшая на одном месте мелодия. Но ответа не находилось. Был только тот голос из коридора: «Соколова Андрея Сергеевича вызывают». И его спокойное, тёплое: «Настоящий Соколов».
Эту ночь Марина провела без сна. Она лежала неподвижно, смотрела в темноту и слушала больницу: чей-то смех за стеной, скрип кровати, шаги в коридоре, приглушённые голоса медсестёр. А внутри неё тихо умирало всё, во что она верила. Их семья. Их планы. Их завтрашний день. И та маленькая девочка, которая сейчас спала в детском отделении и ещё не знала, каким оказался её отец.
Утром в палату вошла медсестра и принесла малышку. Марина взяла дочь на руки, прижала к груди так крепко, словно хотела заслонить её от всего мира. Девочка смотрела на неё тёмными глазками — карими, отцовскими. И Марина снова заплакала, уже не пытаясь сдержаться.
— Ну что вы, милая? — встревожилась медсестра. — Вам нельзя так нервничать. Молоко может пропасть.
— Ничего, — едва слышно ответила Марина. — Это я от счастья.
Она вытерла лицо и заставила губы сложиться в улыбку. Ради дочери. Ради этой крошечной, тёплой, ни в чём не виноватой жизни, которая доверчиво лежала у неё на руках.
Андрей позвонил ближе к утру. Голос у него был бодрый, лёгкий, будто ничего не случилось.
— Ну как мои девочки? Я скоро буду. Уже собираюсь выезжать. Встречайте мужа и папу!
Марина слушала его и не могла поверить, что это говорит тот же человек. Как можно так спокойно лгать? Как можно называть её родной, если вчера он стоял у чужой кровати и держал чужого ребёнка?
— Андрей, — тихо спросила она. — Ты где сейчас?
— Да я уже в дороге, — после короткой паузы ответил он.