— У Матвея через час тренировка, — торопливо добавила она, даже пальто толком не сняв.
— А мне вечером на дежурство, — следом сказал Дмитрий, будто заранее оправдываясь.
Поздравили быстро, посидели за столом кое-как, чай выпили почти на бегу. Всё выглядело так, словно они пришли не на мой день рождения, а закрыть какую-то тягостную обязанность.
В коридоре раздаются чьи-то шаги. Я, как всегда, невольно замираю: вдруг ко мне? Но шаги проходят мимо. Опять не мои.
— Галина Ивановна, — спрашиваю я однажды свою новую знакомую, — а вам дети звонят?
— Иногда. В основном по праздникам, — спокойно отвечает она и улыбается так, будто давно уже всё поняла и ни на кого не сердится. — Знаешь, Марина, я со временем дошла до одной простой мысли: нельзя всё время жить тем, что было. Нужно учиться видеть хорошее в сегодняшнем дне.
А что осталось у меня сегодня?
Кровать с больничным покрывалом? Тумбочка, шкаф, стул — всё чужое, казённое? Таблетки по расписанию? Или эта глухая пустота внутри, которая с каждым днём будто разрастается?
Когда-то я представляла старость совсем иначе. Думала, по субботам и воскресеньям мы будем собираться всей семьёй. Внуки станут носиться по комнатам, дети — рассказывать новости, смеяться, спорить, просить мой пирог.
— Мам, — как-то сказала Оксана, — ты же должна понимать: у каждого теперь своя жизнь. Мы не можем постоянно быть рядом.
Своя жизнь… А я, выходит, в этой их жизни уже не нужна.
Вечером я беру листок и ручку. Вывожу первые слова: «Дорогие мои дети…» Смотрю на строчку, потом перечёркиваю её. Бумага мнётся в ладони. Нет. Не стану писать. Не хочу жаловаться, не хочу упрекать, не хочу просить о любви.
Буду просто жить. Потихоньку. День за днём. Час за часом.
На соседней кровати Галина Ивановна складывает чистые вещи после стирки.
— Знаешь, Марина, — вдруг говорит она, не поднимая головы, — я раньше всё думала: вот детей вырастим, тогда и для себя поживу. А вышло так, что по-настоящему для себя я только здесь и начала жить.
Сначала эта мысль кажется странной. Почти неправильной. Но потом я ловлю себя на том, что в ней есть своя правда.
У нас в отделении появилась привычка: по вечерам собираться в холле, пить чай, разговаривать. Кто-то приносит печенье, кто-то вспоминает молодость, кто-то просто молча сидит рядом. Мы рассказываем друг другу свои истории и незаметно держим друг друга на плаву.
После ужина там всегда кто-нибудь есть. Одна женщина вяжет, другая читает вслух, третий слушает, прикрыв глаза. И в такие минуты боль будто отступает, становится тише.
Здесь не нужно долго объяснять. Все и так понимают, как режет сердце детское равнодушие. Все знают, как страшно ждать звонка и не дождаться. И всё равно где-то в глубине души каждый надеется: может, однажды они поймут.
Поймут, что родители — не старая вещь, которую можно убрать подальше, когда она стала неудобной. Что любовь нельзя измерить деньгами, квадратными метрами или свободным временем. Что старость — не конец, а просто другая, трудная, но всё же живая страница.
А пока… Пока я иду вместе с Галиной Ивановной в сад. Мы будем говорить о прожитом, о детях, о годах, которые пролетели слишком быстро. И, возможно, я тоже научусь находить утешение в малом — в тёплом солнце, в чашке чая, в добром слове.
Ведь жизнь продолжается даже тогда, когда кажется, будто она остановилась.
Я выпрямляю спину и пытаюсь улыбнуться. Улыбка получается слабая, но настоящая.
Значит, во мне ещё что-то живо.
Завтра наступит новый день. И кто знает — вдруг именно завтра что-нибудь изменится. А пока… пока надо просто жить.